Живой голос Победы. 

ПАНКРАТОВА АНТОНИНА НИКОЛАЕВНА. 

93-й день рождения сегодня отмечает ветеран Великой Отечественной войны, труженица тыла и наш друг Антонина Николаевна Панкратова!

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ: 

«Я родилась 13 сентября 1931 года в Телегинском районе Пензенской области, в глухом, забытом Богом селе под названием Клеймёновка. Ходили легенды, кто же дал такое название селу: одни говорили, что клеймёный крепостной прятался там в густых лесах, другие говорили, что первый поселенец был по фамилии Клеймёнов. В Клеймёновке родились мои родители, бабушки-дедушки, прабабушки. Этому селу больше 300 лет. Там исконно жили русские крестьяне, занимались только сельским хозяйством. Жили очень бедно. Избы были, в основном, с земляным полом, без потолка, крыши были соломенные. Люди жили своим крестьянским трудом, но не были крепостными. Этим село выделялось среди остальных окрестных сёл. Но его жители ходили подрабатывать к помещикам, у которых были крепостные. 

Папа мой, Николай Захарович (род. в 1895 г.), — очень скромный, тихий и уравновешенный человек, непьющий, некурящий. И кто не знал его родословной, думали, что он или учитель, или даже директор школы — таким он был интеллигентным. Папа — участник Первой мировой войны. Ему как раз исполнилось 19 лет. А тут уже назревали революции: февральская, Октябрьская, и он попал в этот круговорот. С фронтов империалистической войны воинскую часть, где он служил, направили в Петроград. В Петрограде ему довелось охранять Владимира Ленина. Очень папе нравились его лозунги: заводы и фабрики — рабочим, землю — крестьянам, вот и всё, что надо, а остальное сделаем сами. Потом папа участвовал в Гражданской войне, воевал в Сибири против А. В. Колчака. Был тяжело ранен, прошёл лечение в госпитале и вернулся в своё село. Вернулся он ещё неженатым, и тут ему подобрали сватья невесту — мою маму. 

Мама, Вера Акимовна (дев. Воробьёва, род. в 1897 г.), — сирота, у неё очень рано умерли родители. И основная задача у её родственников была — поскорее выдать её замуж, потому что семьи были большие, и это был лишний рот. Родители жили очень дружно. Мама пошла замуж за папу, потому что он ей говорил: «Ты не бойся меня, Веруха. Я тебе буду не только мужем — я тебе буду и отцом, и братом, и товарищем. Заживём хорошо!» Они стали обустраивать своё хозяйство. 

Поскольку папа уже прошёл суровую жизненную школу, он был видным человеком на селе. И сразу его направили на общественную работу, выбрали председателем комитета бедноты. А тут началась коллективизация, но особо крупного хозяйства ни у кого не было, не у каждого в селе была лошадь — собрали всю живность в общий сарай: вот тебе и колхоз. А дальше не знали, что делать.   

Потом началось раскулачивание. Спустили директиву, что столько-то семей надо раскулачить. Папа пришёл в ужас: кого раскулачивать, если люди беднее бедного живут? Это его очень удручало. Никого он в итоге не раскулачил, отказался от этого дела. 

Затем объявили новую волну становления советской власти — индустриализацию. Тут нужны были умелые рабочие руки. Я так по жизни считала: если мужчиной родился, то должен уметь всё: и сапоги тачать, и избу поставить. А женщина должна уметь всё остальное, что не умеет делать мужчина. Со своими «золотыми» руками и светлой головой папа поехал в Пензу и поступил на завод имени М. В. Фрунзе простым чернорабочим. 

Мне было всего три месяца, когда родители переехали. За свою супружескую жизнь они потеряли пятерых детей от голода: было очень плохое, скудное питание, и младенцы, не доживая до годика, один за другим погибали. Из восьмерых детей нас осталось трое, я была самая младшая. 

Представьте себе: молодая семья, трое детей, в деревенской одежде (зипуны, на ногах — опорки), я на руках у мамы, сестрёнка Анна шести лет держится за подол матери, а рядом бежит подросточек — старший брат Виктор, ему было в то время десять лет. Это мы приехали в Пензу поднимать промышленность страны. 

Я себя начинаю помнить лет с трёх-четырёх. Жили мы очень трудно, но у родителей была светлая мечта: дать детям образование, чтобы мы вышли в люди, поэтому они работали день и ночь, я никогда не видела их праздными. Они всегда что-то делали. Придя с изнурительной работы — мама работала прачкой на фабрике, папа — чернорабочим на заводе — они тут же брались за домашние дела. Мама штопала, вязала, ходила к кому-то мыть полы, помогать со стиркой. Папа чинил обувку, делал мужскую работу: кому что прибить, подтесать, подогнать. 

Ели мы один раз в день, когда родители приходили с работы. Семья собиралась за столом, еда была нехитрая: щи да каша — пища наша. Отопление в доме было паровое, но оно не работало. Бывший господский дом, в котором сделали коммуналки, был холодным и мрачным. Вечером после работы все собирались на общей кухне, пекли замороженный лук, готовили нехитрый ужин и пели песни. Мама с папой пели хорошо, они ходили в церковный хор и этим гордились. Говорили, что их возили по всем свадьбам петь — так их хор славился во всём селе. Песни были такие, которые я потом редко слышала: настоящие, русские, надрывные, с такой тоской, что я, маленькая девочка (ещё не будучи школьницей) плакала навзрыд. Пели они на три голоса: один заканчивает, второй подхватывает, третий продолжает, и всё с такой душой! Не просто пели, а проживали эти песни. Потом, уже будучи на пенсии, родители ходили в хор пенсионеров, там продолжали свою певческую деятельность. 

За хорошую работу папе вручили патефон. Это такое чудо! У нас не было радио, не было никаких других удобств, а патефон был. И какие они пластинки покупали — с классической музыкой! У нас, к примеру, на пластинках была вся опера «Евгений Онегин». Все с придыханием слушали знаменитых оперных артистов того времени: Басова, Шаляпина. И мама «переводила» арии на французском языке — по созвучию слов с русскими, и мы все ей верили, и тоже по-своему «переводили», и всё вроде понимали, о чём там речь. 

Ещё у нас дома обязательно было чтение. Читали вслух, по очереди. Я рано научилась читать, потому что брат тогда уже учился в школе, и сестрёнка вскоре пошла. Для меня это такой бальзам был на душу, когда мама и папа дома, мы сидим все вокруг печки (а печка чуть тёпленькая, потому что топили её всяким мусором, щепками, чем попало) и читаем. Читали, в основном, Лермонтова, Пушкина, Конан Дойля, Жюля Верна. 

Была такая книжная серия «Библиотека школьника», в ней издавались небольшие классические произведения. А потом перешли на «12 стульев», «Золотого телёнка». Мы любили посмеяться! Родители были такие юмористы, жизнерадостные люди, что с ними никогда не было скучно. Нам не нужно было другой компании, чтобы было ещё веселее, — хватало нашей семьи. И эта страсть к чтению и единению семьи у меня осталась, и хочется, чтобы мои дети и внуки такую семью сохранили, чтобы дружили братья, сёстры, родные и двоюродные. Слава Богу, это всё им передалось, и это для меня очень отрадно. Мы бережём эти связи, роднимся. Я выросла в хорошей, доброй семье, которая дала мне душевный заряд сочувствия, готовности помочь близкому человеку, поделиться, порадоваться за других людей. 

Несмотря на тяготы и трудности, на то, что родители наши были из деревни, работали на тяжёлой физической работе, зарплата у них была низкой, и по уровню жизни мы были небогатые, я росла с ощущением, что я счастливый человек. Что я родилась в счастливой семье, где до конца друг с другом были мама и папа — они 70 лет прожили вместе. И я никогда не слышала споров и скандалов, не было и пьянок. Родители были трезвые, умные, благоразумные, весёлые, принимали всё современное, не забывали старину и были большими патриотами.

Мечта родителей сбылась: все мы окончили среднюю школу. Брат окончил 10 классов в Пензе: там была старинная гимназия, в советское время ставшая школой. Но в ней ещё работали с дореволюционных времён учителя с хорошей подготовкой. Брат хорошо учился, писал стихи, их до войны печатали в газете «Пионерская правда», родителям присылали оттуда благодарственные письма за воспитание сына в патриотическом духе. Помню, одно стихотворение называлось «Соколы и гады»: соколы — это мы, гады — капиталисты. Я его даже наизусть когда-то знала.

В 1940 году брата призвали в армию и направили служить на Дальний Восток, в Забайкальский военный округ, в кавалерийскую часть. Хотя он был сельский мальчишка, но живность видел только до 10 лет, пока мы жили в селе, и потом ему не приходилось на лошади ездить. А там он стал пограничником-кавалеристом. Присылал нам письма: «Я лежу в госпитале. У меня лошадь такая непослушная, меня не признаёт, а я всех тайн лошадиных не знаю. Предыдущий солдат оставил лошадь и не сказал, какой к ней подход нужен. Теперь я лежу в госпитале, после того как она меня раза два скинула с себя». Потом уже мы стали получать от командования письма с благодарностями родителям за сына — отличника боевой и политической подготовки. А поскольку он хорошо рисовал и писал стихи, он там стал выпускать стенгазету и боевые листки. 

В 1941 году грянула война. И ведь какой был патриотизм! Полетели к нам письма от брата: «Эх, почему меня взяли на восточную границу? На западной границе я бы сейчас уже воевал!» И брат стал закидывать своё командование заявлениями — просился добровольцем на фронт. Его вызвали в штаб и сказали: «У нас, Виктор Николаевич, виды на Вас другие. Успеете повоевать, на Вашу жизнь войны хватит всякой. А мы Вас направляем в Москву». Это было в начале 1942 года, когда наши войска, в основном, отступали, терпели поражения, и у некоторых даже не теплилась надежда, что мы победим.   

Брата послали учиться в военный институт иностранных языков, где готовили переводчиков и разведчиков. Его отправили учить языки Восточной Европы с уклоном на польский. Ещё когда брат был студентом института, там создали особую группу для ликвидации бандеровских банд. Брата взяли в эту группу с последнего курса, потому что он так хорошо знал польский язык и менталитет, что поляки принимали его за своего. 

Брат воевал с бандеровцами, был ранен. Когда свершилась Победа, он вернулся в Москву, доучился курс и получил диплом с отличием. Я ещё ему говорила: «Вить, а где же шпионы, с кем ты будешь теперь бороться? Заключен Варшавский договор, теперь все они — наши друзья». Он загадочно улыбался и отвечал: «У меня война невидимая, она не прекращалась и не прекратится, пока есть границы, Тосенька». В нём увидели организаторские способности, он по политической линии пошёл и вскоре стал политруком, а потом и начальником политотдела. 

22 июня 1941 года был воскресный день, я проснулась, а глаза боялась открыть: вдруг открою, а там дождик — значит, мы в лес на пикник не пойдём. А хотелось с мамой и папой сходить в лес, не всегда так выпадало с ними погулять. Открываю глаза: солнце светит, тепло, пирогами пахнет… Мама с папой всегда напевали, что бы они ни делали, всегда мурлыкали какие-то песенки. Значит, пойдём в лес! Собрались и пошли. Радио не было, и мы не знали, что уже Киев бомбили и началась война. Никаких автобусов не было, топали до леса пешком. Пришли, целый день там купались, загорали.

Обычно по воскресным дням в городе играла музыка, бравурные песни, и мы, дети, с замиранием сердца смотрели, как парни и девушки бегут на танцы в резиновых тапочках, начищенных зубным порошком. Но в этот раз, когда мы вернулись из леса в город, нас встретила гробовая тишина. Это было часов семь-восемь вечера. Даже на главной улице ни одного человека не было, и какое-то гнетущее предчувствие беды. Мы зашли в близлежащий магазин, чтобы купить на завтра каких-то продуктов, и увидели, что продавщица облокотилась на прилавок и плачет, а все полки в магазине пустые, спичек — и тех не осталось.   

Продавщица спросила нас: «Вы откуда? С Луны свалились? — Не с Луны, мы из леса идём. – Так война же, с самого утра сообщили, уже объявили мобилизацию, мужики побежали в военкоматы, а они гуляют!» Пришли мы домой, пироги съели, и назавтра уже проснулись голодными. Так закончилось наше счастливое детство и провинциальная, неспешная, добродушная жизнь.

Пенза была провинциальным, патриархальным приволжским городком на среднерусской возвышенности, вся в зелени, с добродушными жителями, говорившими по-особенному, нараспев. Жизнь в Пензе текла неторопливо, несуетливо. Но в то же время это был крупный железнодорожный узел, связывавший европейскую часть России с Сибирью, и его очень хорошо охраняли. Бомбёжек с началом войны не было, но была очень строгая маскировка — это во-первых; во-вторых, налёты всё-таки были, и даже был сбит один немецкий самолёт-разведчик. Немцы очень интересовались железной дорогой, потому что за Волгу им надо было бы через нас переходить.

Когда война началась, мы, ребятишки, собирались стайками и друг друга спрашивали: «Вот война кончится, ты сколько буханок хлеба съешь?» Самые смелые говорили, что десять, кто-то говорил, что две, а мне не надо было никакого хлеба, лишь бы только прийти домой, а мама была дома. Ей 46 лет было, когда её мобилизовали на трудовой фронт: они рыли окопы, газоубежища и сооружали противотанковые надолбы. Пенза считалась не очень глубоким тылом — от Москвы всего 730 километров. При такой технике, какой располагали фашисты, они могли это расстояние преодолеть очень быстро. Поэтому все военные годы хозяйками дома были мы с сестрой.

Через две недели повалили беженцы. Боже мой! А мы жили рядом с вокзалом, встречали эти поезда, из которых выходили дети, женщины и старики. Вещи только те, что на себе, в лёгких платьишках, тапочках, с дамскими сумочками. Ребёночка или двоих держат за руки, и больше с собой ничего: ни хлеба, ни денег, ни одежды; люди растерянные, замученные, усталые. Они ведь не скорым поездом ехали, а добирались до Пензы по 10-15 дней. 

А поскольку мы жили через дорогу от вокзала, к нам в первую очередь привели несколько десятков человек и в каждую семью их распределили. И всех пришлось приютить, пока они где-то как-то не устроились. В каждой квартире нашего дома жили беженцы: одни дольше, другие меньше. Кто-то из них пытался разыскать своих дальних родственников. Так мы стали жить одной дружной семьёй. Я не помню, чтобы были какие-то роптания, всех приняли. 

Железнодорожный техникум, который располагался напротив наших окон, в одночасье сделали хирургическим госпиталем. Там долечивали тяжелораненых. Наша жизнь переместилась на перрон, мы встречали то беженцев, то раненых. Те женщины, у которых ушли мужья, сыновья или братья на фронт, подбегали к носилкам: «Сыночек, миленький, ты Иванова там не встречал, в своей части? А ты? Васеньку, вот такого-то, — нет? — Нет, мать, нет…» Голова у раненого вся в бинтах, в глине, кровь просачивается, шинель в песке и в крови. И прямо на этих же носилках его через дорогу — и в госпиталь. 

Поначалу нас в госпиталь не пускали, а потом, когда там все устроились, мы уже оттуда, можно сказать, не вылезали: жили-то напротив. Какие были наши обязанности? Во-первых, нас «отоваривали» грязными бинтами. Давали огромные корзины с бинтами, испачканными в крови, глине и отходах жизнедеятельности, а мы эти бинты стирали, полоскали. Весь двор у нас был завешан верёвками, и на всех висели бинты. Потом надо было их снимать, скручивать. Нам показывали, как их правильно крутить, чтобы потом легче было бинтовать. Мы с удовольствием это делали, и так всю войну. 

Ещё мы выводили раненых на прогулку в парк около Дворца культуры. Во время прогулки мы могли им почитать книжку какую-нибудь, стихотворение рассказать или просто их расспрашивали, или они нас расспрашивали — как дети, любопытствовали. Кто-то из раненых на носилках лежал, кто-то передвигался на костылях, а были без рук и без ног, и таких выносили. И мы стояли, вытаращенными глазами на них смотрели».

https://vk.com/wall-70724796_44553?z=photo-70724796_457320737/wall-70724796_44553

13 сен 2024. https://vk.com/wall-70724796_56392