Сделать стартовой Добавить в Избранное Перейти на страницу в Twitter Перейти на страницу ВКонтакте Из Пензенской области на фронты Великой Отечественной войны было призвано более 300 000 человек, не вернулось около 200 000 человек... Точных цифр мы до сих пор не знаем.

"Никто не забыт, ничто не забыто". Всенародная Книга памяти Пензенской области.

Объявление

Всенародная книга памяти Пензенской области





Сайт посвящается воинам Великой Отечественной войны, вернувшимся и невернувшимся с войны, которые родились, были призваны, захоронены либо в настоящее время проживают на территории Пензенской области, а также труженикам Пензенской области, ковавшим Победу в тылу.
Основой наполнения сайта являются военные архивные документы с сайтов Обобщенного Банка Данных «Мемориал», Общедоступного электронного банка документов «Подвиг Народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» (проекты Министерства обороны РФ), информация книги памяти Пензенской области , других справочных источников.
Сайт создан в надежде на то, что каждый из нас не только внесёт данные архивных документов, но и дополнит сухую справочную информацию своими бережно сохраненными воспоминаниями о тех, кого уже нет с нами рядом, рассказами о ныне живых ветеранах, о всех тех, кто защищал в лихие годы наше Отечество, ковал Победу в тылу, прославлял ратными и трудовыми подвигами Пензенскую землю.
Сайт задуман, как народная энциклопедия, в которую каждый желающий может внести известную ему информацию об участниках Великой Отечественной войны, добавить свои комментарии к имеющейся на сайте информации, дополнить имеющуюся информацию фотографиями, видеоматериалами и другими данными.
На каждого воина заводится отдельная страница, посвященная конкретному участнику войны. Прежде чем начать обрабатывать информацию, прочитайте, пожалуйста, тему - Как размещать информацию. Любая Ваша дополнительная информация очень важна для увековечивания памяти защитников Отечества.
Информацию о появлении новых сообщений на сайте можно узнавать, подписавшись на страничке книги памяти в Твиттер или в ВКонтакте.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Поцелуев Николай Михайлович

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Поцелуев Николай Михайлович
[html]<center> <a href="http://moksch1.ucoz.ru/school/pozelueb.jpg" target="_blank"><img src="http://moksch1.ucoz.ru/school/pozelueb.jpg" border="2" alt="" width="120" height=""></a></ctnter> [/html]

См. фотографию: http://moksch1.ucoz.ru/school/pozelueb.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1561924560/e03099e4/27061370_s.jpg
См. : Котляр О.Н. Мокшан. Города Пензенской области. Саратов. Приволжское книжное издательство, Пензенское отделение. 1980.

Поцелуев Николай Михайлович (21 января 1917 года, село Суворово, Мокшанского района – 4 января 1944 года, Ровно, Украина), участник партизанского движения. В 1925-1930 годах учился в начальной школе села Суворово, в 1931-1934 годах – в Мокшанской средней школе имени В.И. Ленина. Работал в колхозе «Красное знамя», Мокшанском райкоме ВЛКСМ. Участник Великой Отечественной войны. В 1941 году попал в плен, бежал, связался с Ровенским подпольем. Находясь в подполье города Ровно, он организовывал диверсии и побеги пленных из фашистского лагеря, держал связь с особым разведывательным партизанским отрядом «Победители». В ноябре 1943 года при подготовке взрыва офицерского казино был выдан предателем и схвачен. Фашисты жестоко пытали героя, но не сумели сломать его волю.
4 января 1944 года вместе с товарищами был казнен фашистами.
Дорогами бойца Ровенского подполья прошёл пензенский журналист М.М. Нечаев. В 1962 году был издан его документальный очерк «По следам героя», а позднее повесть «Герои не умирают» . О.М. Савин, пензенский поэт, историк, краевед, написал о подвиге Н.М. Поцелуева в своей книге «Судьбы солдатские».
О работе в Ровенском подполье Поцелуева Н.М. говорится в романе Д.Н. Медведева «Сильные духом», мемуарах Т.Ф. Новака «Пароль знают немногие».
Одна из улиц Мокшана  носит имя Поцелуева Н.М.

Источники:
- «Пензенская энциклопедия»: / Гл. ред. К.Д. Вишневский. — Пенза: Министерство культуры Пензенской области, М.: Большая Российская энциклопедия, 2001;
- Нечаев М. По следам героя. М., 1962;
- Мочалов В. Становление характера //ПП. 1978. 13 сент.;
- Новак Т. Ф. Пароль знают немногие. — М.: Воениздат, 1966.
- Медведев Д.Н. Это было под Ровно. — М.: Детская литература, 1968;
- Медведев Д.Н. Сильные духом /Вступ. ст. А. В. Цессарского; Ил. И. Л. Ушакова. — М.: Правда, 1985;
- http://94.25.70.100/encyc/article.php?i … B%F3%E5%E2
- http://inpenza.ru/mokshan/countrymen.php
- http://search.rsl.ru/ru/catalog/record/6431693
- http://pilot1159.narod.ru/History_of_my_life.htm
- http://moksch1.ucoz.ru/index/poceluev_n … ovich/0-31
- В СПИСКЕ СЛАВЫ ЗОЛОТОЙ...


Поцелуев Николай Михайлович
http://alice.pnzgu.ru/pm/fullinfo.php?id=126925
Год рождения 1918
Место рождения Мокшанский р-н д.Суворово
Место призыва Мокшанский РВК
Воинское звание мл.политрук
Дата выбытия 00.00.1941
Причина выбытия погиб в бою
Место захоронения Украина г. Ровно

1050203385
Информация из Книги Памяти:
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=1050203385
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id … p;page=383
http://obd-memorial.ru/memorial/fullimage?id=1050203362&id1=62cd27785492b7e6d6fe2a05fd29815f&path=KPVS/Penza/6%20Том%20Н-П-Р/00000383.png
Фамилия Поцелуев 
Имя Николай 
Отчество Михайлович 
Дата рождения/Возраст __.__.1918 
Место рождения Пензенская обл., Мокшанский р-н, д. Суворово 
Дата и место призыва Мокшанский РВК 
Воинское звание мл. политрук 
Место захоронения Украина, г. Ровно 
Причина выбытия погиб 
Дата выбытия __.__.1941
Название источника информации Всероссийская Книга Памяти. Пензенская область. Том 6

Фрагмент страницы из Книги Памяти.
http://s5.uploads.ru/t/EsZjX.jpg

58257312
Информация из документов, уточняющих потери:
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=58257312
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id … amp;page=3
http://obd-memorial.ru/memorial/fullima … 000160.jpg
Фамилия Поцелуев
Имя Николай
Отчество Михайлович
Дата рождения/Возраст __.__.1917
Место рождения Пензенская обл., Мокшанский р-н, Суворовский с/с
Дата и место призыва __.09.1938 Мокшанский РВК, Пензенская обл., Мокшанский р-н
Воинское звание красноармеец
Причина выбытия пропал без вести
Дата выбытия __.03.1941
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 58
Номер описи источника информации 18004
Номер дела источника информации 578
Дополнительная информация из донесения:
- родственники: Поцелуева Анастасия Никиточна;
- адрес места жительства родственников: Пензенская область, Мокшанский район, Суворовский сельский совет.

74855142
Информация из приказа об исключении из списков:
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=74855142
http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id … mp;page=21
http://obd-memorial.ru/memorial/fullima … 000103.jpg
Фамилия Поцелуев
Имя Николай
Отчество Михайлович
Дата рождения/Возраст __.__.1917
Воинское звание мл. политрук
Причина выбытия пропал без вести
Дата выбытия __.02.1941
Название источника информации ЦАМО
Номер фонда источника информации 33
Номер описи источника информации 563783
Номер дела источника информации 8
Дополнительная информация из донесения:
- родственники: сестра - Ларина Анастасия Федоровна;
- адрес места жительства родственников: Калининская область, город Козельск, Веденеева, 43;
- младший политрук.

С датами выбытия в донесениях путаница. Скорее всего выбыл во второй половине 1941 года.

Отредактировано Дворянкин С.А. (2013-10-16 13:19:34)

0

2

Здравствуйте, Владимир Александрович!
._В СПИСКЕ СЛАВЫ ЗОЛОТОЙ... :
"...4 января 1944 года в украинском городе Ровно был повешен подпольщик Н.М.Поцелуев: он родился в селе Суворово Мокшанского района, держал связь с особым разведывательным партизанским отрядом "Победители", которым командовал полковник Д.Н.Медведев..."

0

3

http://images.vfl.ru/ii/1454336105/a38edd86/11285033_s.jpg

Олег Михайлович Савин
Судьбы солдатские: Пензенцы в Великой Отеч. войне: извест. и неизвест. страницы /
Саратов Приволж. кн. изд-во Пенз. отделение 1991.
стр. 164-166

Из отряда полковника Медведева
18 февраля 1942 года «Сталинское знамя» опубликовало сообщение о том, что «за доблесть и мужество» группа партизан отмечена орденами и медалями. Среди награжденных орденом Ленина назван Д. Н. Медведев, впоследствии Герой Советского Союза, писатель, автор документального произведения «Сильные духом» (в 1948 году вышло под названием «Это было под Ровно»). В июне-марте 1944 года Дмитрий Николаевич командовал особым разведывательным партизанским отрядом «Победители», который действовал на территории Ровенской и Львовской областей Украинской ССР. В его состав входили бойцы, связанные с пензенскими краями.

«…погиб, как настоящий герой»
Одним из героев романа полковника Д. Н. Медведева стал подпольщик Н. М. Поцелуев, «молодой, но уже много претерпевший человек», который «оказывался всюду, где предстояли активные действия». Автор поведал и о гибели партизана, преданного соседом - украинским националистом: осажденный в квартире гестаповцами, Николай Михайлович отстреливался и, тяжело раненный, в бессознательном состоянии был увезен в тюрьму. Его казнили на центральной площади Ровно вместе с товарищами по группе И. И. Луцем, М. Жарской, Н. И. Самойловым, Ф. Шкурко.

Книга «Сильные духом» дошла до села Суворова Мокшанского района, и племянник Н. М. Поцелуева Геннадий, учившийся в Царевщинской средней школе, первым встретил в ней фамилию дяди. По его настоянию мать и бабушка отправили запрос, сначала в Москву, затем на Украину. 23 февраля 1958 года газета «Мокшанская коммуна» напечатала материал журналиста В. К. Слукина «Герой Ровенского подполья», где Владимир Кузьмич рассказывал о мужественном мокшанце, приводил строки из письма, которое прислал из Львова Т. Ф. Новак, один из организаторов подполья в Ровно, позже Герой Советского Союза.  «Уважаемая Анастасия Никитична, - обращался он к матери подпольщика. - Ваше письмо с фотокарточкой Николая получил уже давно ... Теперь нет никакого сомнения, что подпольщик Николай Поцелуев является Вашим сыном ...  Вы, родная Анастасия Никитична, можете гордиться своим сыном. Он погиб, как настоящий герой».

Дорогами бойца Ровенского подполья прошел пензенский журналист М. М. Нечаев, и его документальный очерк «По следам героя» в 1962 году был издан в Пензе отдельной книжкой. По просьбе мокшанских школьников поисками документов о Н. М. Поцелуеве занимался краевед В. А. Мочалов. Ему по материалам партархива удалось выяснить, что будущий подпольщик учился в Суворовской начальной, а затем Мокшанской средней школе имени В. И. Ленина, работал в колхозе «Красное знамя». 5 июля 1938 года Николая Михайловича утвердили инструктором Мокшанского райкома ВЛКСМ. Через три месяца он ушел в армию.

В архиве есть письмо Т. Ф. Новака, 20 февраля 1970 года присланное в обком комсомола на имя первого секретаря Б. Ф. Зубкова (ныне первый секретарь обкома КПСС). Говоря о Н. М. Поцелуеве, Терентий Федорович писал, что, защищая Киев, тот «был ранен и попал в плен», бежав оттуда, включился в борьбу с оккупантами. Подпольщик уничтожал фашистских офицеров и бандеровцев, поджег военный склад, перерезал кабель, связывавший ставку Гитлера с фронтом, участвовал во взрыве офицерского собрания, отправлял в отряд молодежь города.

Письма и открытки от Т. Ф. Новака, ныне покойного, хранятся у сестры Н. М. Поцелуева, живущей в Иссе. Вместе с ней туда переехала и мать Анастасия Никитична, скончавшаяся 20 ноября 1981 года на 90-м году жизни. При встрече Александра Михайловна показала редкие фотографии брата, снимки, сделанные в 1960 году во время поездки в Ровно, рассказала о своей семье. Ведь, кроме Николая, на войне погибли два его дяди - Степан и Михаил. Сама она в то время работала в колхозе «Красное знамя». Там, в 1975 году, ушла на пенсию.

У Александры Михайловны сохранились мемуары Т. Ф. Новака «Пароль знают немногие», зачитанные, прошедшие через многие читательские руки. Это о них сообщал он Анастасии Никитичне в 1958 году: «Сейчас пишется еще одна книга о ровенском подполье. В этой книге очень многое будет связано с бессмертным именем Вашего сына - патриота нашей великой Родины».
С сестрой Н. М. Поцелуева я встретился 19 ноября 1987 года в Пензе, в одном из домов на улице Пушанина: здесь живет ее сын Г. Н. Федорин, тот самый, что 30 лет назад начал поиск сведений о своем дяде. Геннадий Николаевич - член партии, работает машинистом тепловоза в депо станции Пенза III.  Для него, как и для всей их семьи, самые дорогие книги - мемуары Д. Н. Медведева и Т. Ф. Новака.

Отредактировано Комиссаров В.А. (2016-02-01 17:32:39)

0

4

http://images.vfl.ru/ii/1454342508/9cf46102/11286171_s.jpg

Поцелуев Николай Михайлович (21.01.1917, с. Суворово Мокшанского района – 04.01.1944, Ровно), участник партизанского движения. В 1925-1930 гг. учился в Суворовской начальной школе, в 1931-1934 гг. – в Мокшанской средней школе им. В.И. Ленина. Работал в колхозе «Красное знамя», Мокшанском райкоме ВЛКСМ. Участник Великой Отечественной войны. Находился в подполье г. Ровно, держал связь с особым разведывательным партизанским отрядом «Победители». Казнен фашистами. О его подвиге говорится в романе Д.Н. Медведева «Сильные духом», мемуарах Т.Ф. Новака «Пароль знают немногие».

Родился в 1918 году в с. Суворово, Мокшанского района. После окончания начальной школы учился в Мокшанской семилетней школе. Окончив эту школу, он работал в Мокшанском РК комсомола. Перед Великой Отечественной войной Николай Михайлович был призван в ряды Красной Армии

С первых дней Великой Отечественной войны Николай Поцелуев героически сражался с фашисткими захватчиками. Потом был послан в тыл к немцам, работал в Ровенском подполье, доставляя много ценных сведений о противнике.

Вот лишь один факт из его боевой биографии. В январе 1943 года диверсионная группа во главе с  Николаем   Поцелуевым  сожгла деревообделочную фабрику, уничтожила ее охрану и вооружила захваченным оружием большую группу советских военнопленных, переправив их в партизанский отряд. Но фашистской разведке удалось напасть на след героя. Николай поцелуев погиб от руки палачей как настоящий сын своего народа, как настоящий герой

Одна из центральных улиц Мокшана носит его имя.

Материал подготовлен методической службой Управления образованием  администрации Мокшанского района  при содействии Бунина Алексея Александровича, учителя истории и обществознания  МБОУ СОШ № 2 им. А. Г. Малышкина р. п. Мокшан

См. : http://mokobr.ru/?page_id=2032

0

5

http://images.vfl.ru/ii/1454510800/cc93f355/11316971_s.jpg

Михаил Михайлович Нечаев
Дорогие мои земляки: [Очерки]: И.И. Алексеев, К.С. Бадигин, Н.В. Кузьмин, Л.А. Горшков, Г.Ф. Пожаров, В.Д. Гуляев, Г.В. Терновский, Н.М. Поцелуев.
- Саратов ; Пенза : Приволжское книжное издательство Пензенское отделение, 1979. - 120 с. : ил.;

http://images.vfl.ru/ii/1454511007/5f6b5f8b/11317062_s.jpg

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ
(Повесть)

Свернутый текст

В последнее время Анастасия Никитична не уз­навала внука: будто кто подменил его. Обычно, возвратившись из Белогорки, где была семилетка, в Суворово, Геннадий сразу после обе­да убегал на улицу. Но вот уже третий день он, придя домой, доставал с полки книгу, садился к столу и забы­вал обо всем на свете. Он не отвечал на приглашения то­варищей пойти кататься на лыжах, не обращал внима­ния на младшего братишку Ваню, не в меру расшалив­шегося, ни на разыгравшегося котенка, который больно царапал ему руки. Ничто не могло оторвать мальчика от чтения.
Книгу Дмитрия Медведева «Сильные духом» недели две назад взял в библиотеке Ваня. Ему, четверокласснику, она показалась скучноватой. Так и лежала она на полке до тех пор, пока не попалась на глаза Геннадию.
Книги, как и люди, имеют свою судьбу. История соз­дания некоторых произведений неразрывно связана с жизнью героев, изображенных в них. Даже больше: ес­ли бы автор не встретился с героем или не услышал о нем, быть может, не было бы и самого произведения. На фронте Борис Полевой повстречался с отважным лет­чиком Алексеем Маресьевым и создал «Повесть о на­стоящем человеке», Петр Вершигора не один год жил бок о бек с партизанами Ковпака. Он и вывел потом в книгах своих боевых друзей как людей с чистой со­вестью.
Герои книги Дмитрия Медведева «Сильные духом» - тоже не выдуманные персонажи, а существовавшие и су­ществующие в действительности советские люди. Они жили и боролись рядом с автором.
Медведев не профессиональный писатель. Он был чекистом, а в дни войны, выполняя долг солдата, коман­довал партизанским отрядом. Но такими захватывающими оказались подвиги людей, которые боролись в глубоком тылу, в окружении фашистов, в условиях жес­точайшей конспирации, что Медведев не мог не взяться за перо и написал волнующую книгу о своих товарищах.
Каждая прочитанная страница все больше нравилась Геннадию. Он мысленно переносился в Цуманские ле­са, что окружают далекий украинский город Ровно, хо­дил с партизанами в разведку, взрывал поезда, вместе с бесстрашным и неуловимым Николаем Кузнецовым охо­тился за Кохом - наместником Гитлера на оккупирован­ной Украине, палачом украинского народа, страшным и хитрым изувером.
Мальчика увлекло описание действий подпольной большевистской организации, действовавшей в Ровно под носом у гитлеровской жандармерии и полиции. В самом деле, каким мужеством, какой неистребимой лю­бовью к Родине нужно было обладать, чтобы вести борь­бу с врагом в его логове!
Но отряд Медведева и подпольщики, которых воз­главлял Новак, действовали разобщенно. Медведев знал о существовании подпольной организации, а Новак - о том, что в Цуманских лесах действует большой парти­занский отряд. Однако ни тому, ни другому не удавалось встретиться. Когда же связь между отрядом и подполь­ной организацией была наконец установлена, борьба приняла еще более широкий размах.
«Прочная связь между отрядом и подпольем, - писал Медведев, - открыла новые заманчивые перспективы, вдохнула в нас свежие силы, ободрила и воодушеви­ла подпольщиков. Теперь и у нас и у ровенцев имелись все возможности для осуществления того, что вчера еще казалось делом далекого будущего или вообще невоз­можным. Самые далекие планы ставились на повестку дня.
Одним из таких планов было возмездие Эриху Коху... Теперь к этому делу приобщились подпольщики. То, что было не под силу нам, располагавшим в городе ограни­ченным числом людей, - сумели организовать они; от­ныне на «Фридрихштрассе», близ особняка гаулейтера, установилось ежедневное дежурство».
Геннадий искренне восторгался подвигами героев книги. Но то, что прочел мальчик дальше, потрясло его. Он сначала не мог даже перевести дух от волнения. По­том бросился к бабушке, возившейся у печки, и с ходу обнял ее.
- Что ты, Гена, что с тобой, внучек? - удивилась Анастасия Никитична.
- Ба-буш-ка! Ба-буш-ка! - захлебываясь, твердил мальчик. - Дядя Коля нашелся ... Он был в Ровно. Ей-богу. Вот о нем в этой книге написано. Это он, он!
Анастасия Никитична никогда еще не видала внука в таком возбужденном состоянии. На покрасневшем лице блестели капельки пота, золотились веснушки.
В этот момент вошла мать Геннадия - Александра Михайловна.
- Мама! Дядя Коля бил фашистов в Ровно, - еди­ным духом выпалил мальчик, не давая опомниться мате­ри, еще не понимавшей, в чем дело.
- Как дядя Коля? Ты понимаешь, что говоришь? - тихо сказала Александра Михайловна, впиваясь глазами в книгу. - Ты же знаешь, что дядя Коля пропал без вес­ти. Сейчас разденусь и покажу тебе извещение райвоен­комата.
Скинув пальто и умывшись, Александра Михайловна достала из сундука картонную папку, где хранились раз­ные семейные документы, и среди них быстро разыскала небольшую выцветшую бумажку, в которой говорилось: политрук Николай Михайлович Поцелуев пропал без вести в начале войны, во время боев под Киевом.
- Нет, он не пропал. Не пропал, - настаивал Геннадий. - Просто его раненого немцы взяли в плен. Он от них убежал и потом бил их, - не сдавался мальчик. - Ведь вы сами говорили, каким храбрым был дядя Ко­ля еще на войне с белофиннами. Ты ж, бабушка, рассказывала, что его ранили, а он не хотел уходить в госпи­таль. Ведь было? Да?
- Храбрый-то храбрый, - подтвердила Анастасия Никитична и, подойдя к стене, где висели семейные фото­графии, сняла старый портрет сына. Этот снимок был по­следним, который прислал он перед Великой Отечествен­ной войной. Николай сфотографировался за столом, по­ложив на него руки. Высокий лоб, прямой пристальный взгляд говорили о неукротимой силе духа, свидетельст­вовали о душевном равновесии и спокойствии человека. На петлицах гимнастерки Николая четыре треугольника, на рукавах по звезде.
- Значит, в книге о нем и говорится. Послушайте. И, не торопясь, подчеркивая чуть ли не каждое сло­во, мальчик отчетливо читал:
«Пожалуй, ни у кого из подпольщиков это рвение и страстность не проявлялись с такой силой, как у Поце­луева. Этот молодой, пылкий и напористый человек оказывался всюду, где предстояли активные действия. Та­кие случаи он просто не мог пропустить. Едва кончался рабочий день на фабрике валенок, как Поцелуев спешил в «рейс», как он называл свои прогулки по улицам горо­да. Цель этих прогулок была всегда одна и та же: уби­вать гитлеровцев.
Нельзя сказать, чтобы Николай Поцелуев был осо­бенно разборчив. Ему в одинаковой степени были нена­вистны и гауптман и обыкновенный солдат; и тот и другой, стоило им попасться, что называется, под руку Поцелуеву, платились жизнью. Ненависть, которую испы­тывал к врагу этот молодой, но уже много претерпевший человек, не знала преград. Ничто, никакие препятствия не останавливали его».
Пока внук читал эти строки, Анастасия Никитична успела многое вспомнить, многое передумать. Пришло на память, как совсем молодой женщиной овдовела она в 1920 году, осталась одна-одинешенька, с двумя детьми-­малолетками. Николаю шел всего третий год, а дочке Сашеньке - второй. Муж, высокий, бравый, и такой сильный, что мог руками подкову гнуть, погиб где-то на востоке в боях против белых.
Анастасия Никитична еще раз взглянула на портрет мужа. Рядом висела другая фотография: на ней была снята вся семья вместе, она сама, а у мужа на коленях­ дети.
Издавна в русских селах заведен обычай вывешивать в переднем углу горниц, в простенках между окон фо­тографии родных и близких. Встретишь здесь и усача гренадера в высокой меховой шапке, и бравого армейца в буденовском шлеме с большой звездой. Увидишь и не­вест в подвенечных платьях, в фате, с радостными лица­ми, а потом их же с ребятами на руках. В этих семейных портретных галереях запечатлена чуть ли не вся история того или иного крестьянского рода. И не редкость уви­деть рядом с портретом фронтовика времен штурма Зимнего фотографию тракториста или комбайнера с ор­денам и медалью, а то и женщины с золотой звездой матери-героини.
Анастасия Никитична перевела взгляд на портрет сы­на. И представился ей Николай не таким, каким был снят, а маленьким веснушчатым мальчонкой. Не замети­ла мать, как подрос малыш, как побежал в школу через дорогу. Пролетели четыре года, и он уже уехал в Мок­шан, в семилетку. На каникулы возвращался домой. Собирал соседских ребятишек, помоложе себя, и с утра до вечера учил их маршировать перед памятником Су­ворову.
Вспомнилось, что потом, работая в райкоме комсо­мола, сын приезжал домой на велосипеде разрумянен­ный, возбужденный быстрой гонкой и, захлебываясь, с увлечением рассказывал о комсомольских делах.
Сын был весел. Жизнерадостность всегда сопутство­вала ему. Даже раненный в боях с белофиннами, Нико­лай не унывал. Приехав на побывку, он уверял: раны пу­стяковые, быстро заживут, все будет хорошо...
Тогда-то Николай и женился на сельской учительни­це - Аграфене Гришиной, попросту Груне, девушке ти­хой, скромной. Поправившись, отбыл в часть.
Екнуло, захолонуло сердце Анастасии Никитичны, когда гитлеровская Германия начала войну. Шутка ли - сын служил на самой границе.
Да, ее Николай походил на того Поцелуева, о котором говорилось в книге. И хоть автор не набросал его порт­рета, не сообщал, тонок он был или широк в плечах, светловолос или наоборот, но такой же упрямый, несги­баемый характер был и у ее сына. Что решит - сделает, что задумает – добьется.
Анастасия Никитична смахнула непрошеную слезу. Вот и минул ее век. Оттого, наверное, и состарилась прежде времени, что многое досталось на ее вдовью долю. И руки стали узловатые, грубые, как у кузнеца. Сколько и чего только ими не переделано! Вспомнишь, сердце содрогается. И детишек надо было растить, и дом в порядке содержать, и за скотиной ухаживать, и надел обрабатывать.
Как-то зимой поехал а в лес за дровами, стала подни­мать тяжелую колоду на сани, а та скатилась да прищеми­ла палец. С тех пар согнулся он под прямым углом, стал похож на кочергу.
Геннадий кончил читать и торжествующе взглянул на мать, такую же, как и он, рыжеволосую, веснушча­тую, и на бабушку.
- Убедились, что Медведев о нашем дяде Коле пишет?
Анастасия Никитична ничего не ответила, а Алек­сандра Михайловна задумчиво сказала:
- Нет, Гена. Раз сообщили, что пропал без вести, значит, так оно и есть. Хотя ошибки бывают. Поцелуе­вых в России немало, наверное. В одном нашем Суво­рове их чуть не четвертая часть. Через дом от нас жил Поцелуев, которого, как и твоего дядю, звали Николаем. Ты его не знаешь. Когда война началась, тебя еще и на свете не было.
Александра Михайловна решительно поднялась с широкой лавки, спрятала извещение и, надев телогрейку, ушла на ферму.
Вечером, когда вся семья была в сборе, разговор о Николае возник снова. Геннадий настаивал написать ав­тору книги и попросить его сообщить все, что он знает о Поцелуеве. Александра Михайловна возражала. И, ког­да казалось, что перевес на ее стороне, Геннадий полу­чил неожиданное подкрепление: на помощь пришла ба­бушка.
- А что, Шура, случится, коль запросим о Николае? Может, это и в самом деле о нем написано. По характе­ру вылитый он. Напиши-ка, доченька, Медведеву.
Уступая просьбам, сына и матери, Александра Ми­хайловна наконец сдалась и написала в Москву, полков­нику Медведеву. Ответа долго не было. Потом пришло известие: Медведев умер. Но в этом же письме сооб­щался адрес руководителя Ровенского подполья Терен­тия Федоровича Новака.
И вот письмо из Суворова полетело во Львов. Неде­ли через две в дом Поцелуевых доставили пакет. Новак писал, что в подпольной организации, которой он руководил, действительно состоял Николай Поцелуев, пока­завший себя смелым человеком, настоящим патриотом. Новак просил прислать ему фотографию Николая, что­бы уже безошибочно можно было определить, тот ли это Поцелуев, который действовал в подполье. Фотография была послана, а вскоре Поцелуевы получили второе письмо от Новака. Он подтверждал: действительно, это тот Поцелуев.
«Вы, дорогая Анастасия Никитична, - писал Но­вак, - можете гордиться своим сыном».
Так, немало лет спустя после войны, семья Поцелуе­вых отыскала своего сына, числившегося в списках без вести пропавших.

* * *

... Поздно вечером меня вызвал редактор. Это самое благоприятное время для размышлений. Все тревоги по номеру уже позади, комнаты опустели, однако легкий дымок от папирос еще висел в воздухе. Во всем здании лишь в двух комнатах горел огонь - у редактора и члена редколлегии, которым предстояло дежурить по выпуску очередного номера.
Редактор, видимо, недавно закончил чтение полос и сидел откинувшись на спинку стула. На большом письменном столе лежали очки с четырехугольными стеклами, в легкой оправе. И оттого его лицо, лишенное этого привычного атрибута, казалось моложавым, а глаза смотрели близоруко.
- Завтра надо выехать в Мокшан, а оттуда в Суво­рово, - сказал редактор. И он коротко сообщил о не­обыкновенном случае, когда из художественного произведения мать узнала о настоящей судьбе «без вести про­павшего» сына.
Поручение меня заинтересовало, но не удивило. За долгие годы работы в газете я, как, впрочем, и все ос­тальные журналисты, привык находиться в боевой готовности. Беспокойная эта должность на земле - быть газетчиком. В любое время года и дня - в осеннюю слякоть или зимнюю стужу - приходится ехать за мно­гие десятки километров, чтобы дать сообщение порой всего в несколько строк. Но зато каждый из нас всегда в гуще жизни, лучше других осведомлен о всем новом, что происходит в области. И разве не достойной наградой за такой труд является сознание, что ты первым сооб­щил в газете о рекорде, достигнутом рабочим, о почине животноводов или благородном поступке советского че­ловека.
Утром с очередным автобусом я выехал из Пензы в Мокшан. Этот поселок расположен в сорока трех кило­метрах от областного центра. Одно из древнейших посе­лений. Как полагают, здесь еще в IX веке находился Мещерский городок Мурунза, на месте которого в 1535 году был построен деревянный город, обнесенный стеной, рвом и земляным валом. ОН не раз подвергался осаде кочевников, но стойко отбивал их атаки. Мокшан пре­красно описан Малышкиным, родившимся вблизи по­селка, в замечательной повести «Люди из захолустья». Теперь Мокшан административный центр большого рай­она.
Через час я был на месте и первым делом направил­ся в райком партии.
Секретарь райкома, выслушав о цели моей командировки, вызвал свою помощницу, мою давнишнюю знако­мую Анну Михайловну Одинокову.
- А я знаю куда и к кому вы едете!
- ???
- В Суворово, к Поцелуевым. Угадала?
- Как в воду смотрели.
- У нас в районе сейчас только и говорят о Поцелуеве. Как видите, особого труда не составило догадаться, зачем прибыл корреспондент.
Анна Михайловна вдруг смолкла. Ее большие серые, отливавшие голубизной глаза чуть затуманились, и уже совсем другим, каким-то тихим, а не своим громким и уверенным голосом она проговорила:
- Я хорошо знала Колю. Пойдемте, пока лошадь запрягают, кое-что о нем поведаю.
Воспоминания детства всегда бывают наиболее яс­ными. И сколько бы времени ни прошло, ранние годы особенно четко остаются в памяти.
Рассказывая о совместной учебе с Николаем Поцелу­евым, Анна Михайловна как бы заново переживала со­бытия тех далеких лет. И передо мной, казалось, сидела не тридцатипятилетняя женщина, сохранившая, правда, почти юношескую живость, а подросток с задорной улыб­кой.
- Мне до сих пор трудно представить, что Николая уже нет в живых, - рассказывала Анна Михайловна.­ - Он так и стоит в моем воображении - невысокий, строй­ный, с румяным, как у девушки, лицом.
- Дело прошлое, теперь можно признаться: все мы, девчонки, были немного влюблены в Николая. Он поко­рял нас каким-то особенным спокойствием. Каждое дело выполнит аккуратно и поможет товарищам. А уж тру­диться любил! На все руки был мастер. Школа имела детскую техническую станцию. Николай пропадал в ней все свободное время: что-то мастерил. И товарищей в беде не оставлял. Отца у меня не было. Я являлась стар­шей из детей. Трудно приходилось: все заботы по хозяй­ству ложились на меня. Николай об этом узнал и при­шел с товарищами. Помогали дрова пилить, воду носить.
Анна Михайловна смолкла, и сразу потускнели ее глаза. Румянец, полыхнувший на щеках, уступил место бледности. Она сидела склонив голову. Видно, не даром дались ей эти воспоминания, в которых наряду с хоро­шим много было и тяжелого.
Анна Михайловна встала, выглянула в окно и вроде бы спокойно произнесла:
- Лошадь готова. Поторапливайтесь. До Суворова вам обязательно нужно добраться засветло - путь не близкий.
Простившись, я быстро спустился по крутой лестнице во двор райкома. Вороная лошадь, запряженная в лег­кие сани, полные душистого сена, покрытого ковром, нервно перебирала ногами и прядала ушами.
- Стой, стой, Лебедка, - ласково обращался к ней кучер Федор Иванович. - Не терпится? Сейчас поедем.
Видя, что я уже закинул ноги в сани, Федор Ивано­вич сказал:
- Тулуп наденьте. - И с этими словами подал мне громадный, с длинными косицами, тяжелый тулуп.­ Это тут, за домами тихо, в поле знаете как тянет.
- А вы что же ничего на плечи не накинете? Этак и вас продует, - сказал я, оглядывая его, как мне показа­лось, легкую одежду, ватные брюки и фуфайку, поверх которой лоснился телячий пиджак.
- За меня не бойтесь. Я человек бывалый. Зимой почитай все сутки на морозе. С козел не слезаешь. По нашим степным местам сейчас вся надежда - лошадь. На машине по таким снегам не разгонишься, живо за­стрянешь, а лошади снежная дорога в самый раз.
Лебедка, легко стронув сани, выбежала со двора. Уже по тому, как Федор Иванович сидел, выставив правую но­гу «наружу», чувствовалась его закалка. Едва мы вые­хали за Мокшан, как Федор Иванович смачно причмокнул, натянул, потом отпустил вожжи, и лошадь, повину­ясь этому давно понятному ей знаку, перешла на широ­кую машистую рысь. Федор Иванович снял рукавицы, засунул их за пазуху и закурил.
- Успеем до сумерек? - спросил я.
- До сумерек? За два часа будем как пить дать.
Он слегка тронул спустившиеся чуть не до земли вож­жи, и Лебедка прибавила рыси. Лицо сразу закололо от встречного ветра, нет-нет в него попадали острые комья слежавшегося снега, летевшие из-под копыт.
Суворово стоит в стороне от больших дорог и открыто всем ветрам: поблизости - ни лесочка, ни кусточка. Зи­мой дома по самую крышу заносятся снегом, и издалека только по старинной церкви, изъеденной временем, мож­но определить, что здесь расположено большое селение.
Лебедка бежала по накатанной дороге. Санный путь блестел зеркалом. Дышалось особенно легко, а морозец так приятно пощипывал щеки, что я даже опустил воротник тулупа.
Мы с Фёдором Ивановичем говорили о Поцелуеве, и хотя ни один из нас его не видел, но каждый представ­лял себе, что он был обязательно сильным. Иначе как бы вязался его образ с теми подвигами, какие он совер­шил.
- Нет, вы только подумайте, какие люди бывают!­ - говорил возница, повертываясь ко мне. - Один на один боролся. И где? У самого носа полицейских!
Вдали мелькнуло что-то желтое. Сначала оно было неподвижно, потом словно какая-то неведомая сила под­бросила его вверх и опустила на снег. Несмотря на все усилия, при ослепительном сиянии лучей я никак не мог разглядеть, что это.
Поймав мой взгляд, Федор Иванович сказал:
- Лиса мышкует. Голодно нынче ей, вот и устроила охоту на мышей. - И вдруг, отвечая, видимо, на свои мысли, продолжал:
- Да, вот это человек! Смотри ты, какие люди бывают!
- Вы о чем это, Федор Иванович?
- Да все о нем, о Николае. Ну, вон и Суворово вид­неется.
За разговором мы и не заметили, как доехали. Было еще совсем светло.
Первый же попавшийся мальчуган показал дом По­целуевых. Он находился в самом центре села, напротив школы и, казалось, врос в сугроб. Снегу было столько, что едва виднелась труба, из которой вилась тоненькая струйка дыма. К дому вела траншея, прорытая в белых завалах.
Жилище Поцелуевых ничем не отличалось от изб на­ших степных мест. Чуть не четвертую часть его занимала громадная русская печь. За ней - две кровати, а еще од­на вытянулась рядом с дверью. В переднем углу, в окру­жении табуреток, точно боровик среди мелких грибков, стоял деревянный стол. А по стенам - галерея семейных фотографий.
Анастасия Никитична с полуслова поняла, что мне нужно, и неторопливо, порой кончиком платка вытирая уголки глаз, принялась рассказывать о сыне.
Мать всегда есть мать. И чаще всего она представля­ет сына не взрослым, не бородатым или поседевшим, а младенцем, в пеленках, когда он был беспомощным, сов­сем-совсем близким и, чмокая, сосал грудь, слегка цара­пая ее ручонками.
За окнами торопливо смеркалось, а Анастасия Ники­тична все говорила и никак не могла наговориться. Вдруг она смолкла и потом, вспомнив что-то, добавила:
- Нет, такого уважительного парня редко сыщешь. Бывало, приедет из района усталый, запыленный, глаза ввалились. Ведь работа инструктора райкома комсомола нелегкой была. День-деньской на людях, а вечером на собраниях-заседаниях. Другой бы, как в родительский дом приехал, - и на отдых, а мой - нет, сразу за дело. Изба-то у нас ветхая была, так он где подобьет, где под­правит - вот видите, и по сию пору стоит, хотя хозяина настоящего давно нет.
Внуки не спускали глаз с бабушки. Аня прильнула к плечу Анастасии Никитичны, обняв ее за шею рукой, и стояла не шевелясь. Ваня, невольный виновник всей этой истории, как забрался на кровать, да так и сидел, подав­шись весь вперед. И хоть бабушка не рассказывала ни о боевых подвигах сына, ни о его воле и презрении к смер­ти, но в воображении мальчика и моем постепенно выри­совывался весь Николай.
Мы как бы видели этого невысокого плотного парень­ка с густыми волосами то во главе сельских комсомоль­цев, силосующих травы под веселые песни, то быстро мчащегося на своем велосипеде-вездеходе, то на собра­нии, где он горячо обличал нерадивых ребят.
Комсомолец сороковых годов, он не носил защитной юнгштормовки с открытым воротом и кожаной портупе­ей, к которой обычно прикреплялся комсомольский значок-флажок с изображением пятиконечной звезды и тре­мя магическими буквами «КИМ» - Коммунистический Интернационал Молодежи. Николай ничем внешне не выделялся из общей массы. Ходил в сатиновой рубашке-­косоворотке, кепке, сандалиях, но огня в его груди было нисколько не меньше, чем у тех, кто строил Магнитку, Харьковский тракторный или Комсомольск. У него тоже были свои горячие дела, и не где-то на Амуре, а здесь, в Суворове, во глубине России.
Николай помогал строить колхозы, поднимать сель­ское хозяйство - в этом он видел свое место в жизни.
Еще в райкоме партии, перед отъездом в Суворово, я встретился с Алексеем Ореховым - товарищем юных лет Николая.
- Так и запомнился мне Николай - страстным, ки­пучим, - говорил Орехов. - Ни минуты не мог сидеть без дела. Были мы с ним на семинаре в обкоме комсомола. Он уехал оттуда с целой связкой книг, и все больше по сельскому хозяйству. Будто хотел вобрать в себя знания, что накопило в этой области человечество.
Находясь в доме Поцелуевых, слушая Анастасию Ни­китичну, я все больше проникался уважением к незнакомому мне человеку, который сумел пронести сквозь испы­тания войны, тяжести плена неизбывную, неистребимую любовь к Родине. И, конечно, та зеленоватого цвета бу­мажка, извещавшая, что Николай пропал без вести, была всего-навсего нелепым недоразумением, которого трудно и невозможно было избежать в горниле величайшего еди­ноборства.
Послышались чьи-то торопливые шаги, дверь отворилась, и в потемках мы с трудом разглядели невысокую женщину, с ног до головы укутанную в громадную шаль.
- Вот и Александра Михайловна пожаловала,­ сказала Анастасия Никитична. - А у нас тут гости. Сколько раз собирались в обратный путь, да я все за­держивала. Не хотелось, чтобы, не повидав тебя, уехали.
Александра Михайловна сняла шаль, пальто и подо­шла к нам, протянув теплую руку.
- Да что вы сидите в темноте, - глубоким грудным голосом, чуть-чуть нараспев проговорила она, быстро взяла лампу, ушла за занавеску, заправила керосином и вскоре повесила ее на торчащий с потолка крючок. В комнате стало сразу светлее, и я лучше разглядел сест­ру Николая. Это была невысокая, светловолосая, худо­щавая женщина. Черное шерстяное платье, на котором, словно ягоды клюквы, краснели пуговицы, ладно облега­ло ее стройную фигуру. Она ступала легко, почти не­слышно, а делала все быстро. Лицо Александры Михайловны раскраснелось от мороза, но и сквозь румянец отчетливо проступали веснушки. Казалось, кто-то нарочно рассыпал по щекам и носу сотни мелких зернышек проса.
- Вот, Шура, из самой Пензы к нам пожаловали. Николаем интересуются.
- Сестра я Коле, но скажу, замечательный был че­ловек. Такие, знаете, ни в воде не тонут, ни в огне не сгорают.
Александра Михайлавна говорила взволнованно. Мать следила за ней с восхищением и одобрительно ки­вала.
- Подумайте только. Наш Николай - и вдруг сгинул без следа, не оставив о себе ни слуху ни духу. Белофиннов бил - не пропал. И вот наконец добрые люди вспомнили о нем.
- Вы что, - обратилась ко мне, - будете писать о Николае? Еще не решили? Как бы там ни было, мой со­вет такой: или статью, или книгу назовите «Герои не умирают». Правильно будет. Теперь давайте поужинаем, а завтра я покажу вам наше Суворово.
Утром мы поднялись рано. Но Александры Михайловны уже не было. Еще затемно она ушла на молочно­-товарную ферму. Дел у Александры Михайловны хоть отбавляй. Она заведует фермой совхоза, депутат районного Совета и очень ценит время.
Решив тоже не сидеть без дела, мы с Федором Ива­новичем вышли на улицу и направились к обширной площади, центр которой занимала старинная церковь с высокой колокольней. Здесь нас и нашла Александра Михайловна. Она рассказала много интересного о своем селе. Выяснилось, что Суворово ранее было известно под именем Маровки или Новой Шукши. Маровка и не­которые соседние села были вотчиной Александра Ва­сильевича Суворова. Великий полководец, как утверж­дают, не раз бывал здесь, и в один из его приездов бы­ла заложена эта самая каменная церковь. Долгое время в селе бережно сохраняли дом, где останавливался Александр Васильевич, и кровать с простым веревочным переплетом, на которой он спал. Но и дом, и вся его обстановка сгорели в 1864 году. В 1901 году, когда отмечалось столетие со дня смерти полководца, Маровку переименовали в Суворово. Позднее в центре села был установлен бюст генералиссимуса.
- Вот у памятника Суворову и любил играть Николай, - рассказывала Александра Михайловна. - Бывало, уроки выучит и - на площадь. Сразу товарищи соберутся. Тут и начинаются у них баталии. Ребята с нашего порядка - его Верхним называют - на ребят с Нижнего наступали. И я скажу, здорово они научились эти сражения разыгрывать. В воскресенье и взрослые выходили смотреть на игры. Ну, конечно, подзадорят мальчишек, а те и рады стараться.
Вместе с Александрой Михайловной мы побывали в сельской школе (она чуть не окна в окна с домом По­целуевых), прошлись вдоль Верхнего и Нижнего поряд­ков.
- А знаете, товарищи, - сказала Александра Михайловна, - может, эта храбрость Николая еще здесь зародилась, в Суворове. Не хотел он перед врагом, склониться, до конца жизни остался верным присяге.
Вечерело, когда мы покидали село. На небе всходи­ла полная луна. В ее мерцающем свете все казалось голубоватым, призрачным. Поднявшись на взлобок, мы остановились и оглянулись. Кое-где, словно светлячки, блестели огоньки, и только одна старинная церковь бы­ла отчетливо видна на фоне безбрежных снегов.
Федор Иванович чмокнул, шевельнул вожжами, и от­дохнувшая Лебедка пошла легкой рысью. Мы оба мол­чали, восхищенные красотой наступавшей зимней ночи. Каждый по-своему переживал все слышанное о Нико­лае Поцелуеве.

Продолжение следует...

Отредактировано Комиссаров В.А. (2016-02-10 12:07:40)

0

6

Продолжение.

Свернутый текст

Естественно, начав знакомиться с жизнью Николая Михайловича Поцелуева, я не мог уже остановиться на полпути и ограничиться поездкой в Мокшан и Суворово. Ведь главное, что он совершил в своей жизни, произо­шло далеко от наших мест, в Ровенекой области и самом Ровно, а здесь была предыстория, хотя, несомненно, ­характер несгибаемого подпольщика мужал на Пензен­щине. Вполне вероятно, можно встретить людей, знав­ших Поцелуева. Во всяком случае, легендарный Терен­тий Федорович Новак, о котором так много и любовно говорилось в книге Медведева, жил во Львов. Запас­шись адресом Новака, фотографиями Николая и необ­ходимыми документами, я тронулся в путь.
Поезд из Москвы прибыл во Львов вечером. Не най­дется, пожалуй, такого командированного, который не испытывал бы если не боязни, то очень близкого к ней ощущения, оказавшись в незнакомом городе. Особенно в поздние часы. Первое, что пугает, - где остановиться. Сколько приезжих вынуждены коротать ночи в вести­бюлях гостиниц, ожидая освободившихся мест.
Со мной этого не случилось. Львов встретил меня пусть не с распростертыми объятиями, но гостеприим­но. Достаточно было обратиться в первую гостиницу, как сразу предоставили номер. Начало, что и говорить, хорошее.
Устроившись, позвонил Новаку, Он обещал зайти утром. Я старался вообразить себе человека, который руководил большевистским подпольем под самым носом у Коха. Было известно, что Терентий Федорович - на­верное, можно так сказать - профессиональный под­польщик, несмотря на свою относительную молодость (ему тогда было сорок шесть лет). Выражение «профес­сиональный подпольщик» некоторым покажется стран­ным: откуда в наше время, в нашей стране могли взять­ся подпольщики, да еще профессиональные? Но эти сомнения быстро исчезнут, если учесть, что Новак зна­чительную часть своей жизни прожил в условиях панской Польши. С 1932 года он включился в активную революционную борьбу и из рядового комсомольца вы­рос до члена подпольного Волынского обкома Комму­нистической партии Западной Украины. За революци­онную деятельность Новак был приговорен польской охранкой в общей сложности к тридцати одному году тюрьмы, и лишь приход советских войск в 1939 году помог ему освободиться из заточения. Только после того, как Западная Украина присоединилась к Советскому Союзу, познал Терентий Новак счастье жизни в усло­виях социалистического государства. На его глазах сбы­валось то, за что он боролся против реакции.
Когда в дни Великой Отечественной войны Ровно оставили наши войска, Новак по решению обкома пар­тии был отправлен в тыл к немцам для организации борьбы с фашистами. Так Терентий Федорович в пери­од оккупации стал в Ровно директором фабрики вале­нок, которую превратил в штаб подполья. Созданная им организация была, по существу, партийной. Из 178 че­ловек, участвовавших в ней, 132 являлись членами 11 кандидатами в члены ВКП (б).
- Терентий Новак, - отрекомендовался гость, пе­решагнувший утром порог моего номера.
Так вот каков он, этот прославленный, неуловимый Новак! Герой обычно представляется человеком высо­ким, широкоплечим, чуть ли не Ильей Муромцем, а передо мной стоял мужчина среднего роста, плотный, улыбающийся, с большой пролысиной, в светлом лет­нем пальто. Особенно обращали на себя внимание его, глаза, серые, отливающие голубизной. Все это так не вязалось с моим представлением о руководителе Ровен­ского подполья, составленным по книге Дмитрия Медве­дева.
Я пристально вглядывался в лицо Новака. Мне хо­телось как можно дольше сохранить в памяти облик этого бесстрашного, но вместе с тем спокойного, выдер­жанного человека. Только тогда, когда он рассказывал о своих погибших товарищах, гримаса боли прорезала его чисто выбритое лицо, а глаза застилала грусть. Украинец, он хорошо, без акцента говорил по-русски.
Терентий Федорович Новак, который был известен под кличкой «Петр», создал центр подпольной органи­зации в Ровно еще в августе 1941 года и руководил им вплоть до изгнания врага из города. Постепенно, ис­пользуя свои старые связи, он расширял организацию, выросшую в грозную силу борьбы с фашистами. В нее одними из первых вступили Иван Луць и его жена Ана­стасия Кудеша; их Новак знал еще со времени борьбы против панской Польши. Вместе с Луцем он сидел в тюрьме. Из таких же людей, обладавших железной вы­держкой, и складывалось подполье Ровенщины.
Вечером мы встретились на квартире Новака. За столом в небольшой гостиной - жена Терентия Федоро­вича Ника Михайловна. Трудно поверить, что эта хрупкая женщина тоже активно работала в подполье.
Терентий Федорович рассказал мне немного о руко­писи своей будущей книги. К ней приложены фотогра­фии и среди них - портрет Поцелуева.
Я передаю Новаку другую фотографию Николая, сделанную вскоре после того, как он был ранен в боях против белофиннов. Худое, осунувшееся лицо, заострен­ный нос, только глаза все такие же острые, вниматель­ные, готовые пронзить человека насквозь.
Новак пристально вглядывается в портрет.
- Вот здесь он более похож, верно, Ника? - обра­тился Терентий Федорович к жене. Задумался и доба­вил: - Да, именно таким и был Николай Поцелуев, когда я впервые встретился с ним в мае сорок второго года - худым, изможденным, но очень сильным. Гнев, ненависть к врагу так и клокотали в его сердце.
Постепенно из встреч с родными, из бесед с Анной Михайловной Одиноковой, с Терентием Федоровичем Новаком и его женой в моем воображении все более четко представал облик Николая Поцелуева, проясня­лась обстановка, в которой ему приходилось действо­вать.
Дальнейший мой путь лежал в Ровно - город, в ко­тором Николай боролся против гитлеровцев, где, он погиб и смертью обессмертил свое имя.
В Ровно я выехал днем. Битком набитый пассажи­рами рейсовый автобус бодро бежал по гладкому ас­фальтовому шоссе. Стояла середина апреля. По обе стороны автострады чернели поля, которые бороздили тракторы. Вдали под лучами весеннего солнца ярко, будто богатый бархатный ковер, зеленела набиравшая силу озимь.
Автобус ненадолго останавливался в селах, стояв­ших на пути, высаживая и вновь пополняясь пассажи­рами. День был выходной, и в машине ехало много лю­дей в праздничных нарядах. Смех, шутки, песни возни­кали сами собой.
С трудом верилось, что сравнительно недавно здесь бушевало пламя войны. Сейчас почти ничто не напоми­нало о тех суровых и тяжелых днях. Искрились крыши новых домов, школ, других общественных зданий. Лишь проломы от немецких снарядов в стенах старинных церквей да увешанные венками памятники на кладбищах свидетельствовали о горе, принесенном гитлеровца­ми.
Истощенный войною, этот край возродила к жизни Коммунистическая партия. Она вдохнула силы в серд­ца людей, обездоленных фашизмом, и вот опять зады­мили фабрики и заводы, зазеленели, заколосились хле­ба, вновь выросли отстроенные города и села.
В Ровно автобус пришел поздним вечером, а утром, едва рассветало, я отправился бродить по тихим ули­цам.
Постепенно в городе становилось многолюднее. В спецовках шли рабочие, торопились на рынок домохо­зяйки, веселыми стайками, смеясь к размахивая сумками, бежали в школу ребятишки.
В девять часов, когда открылись двери учреждений, я зашел в редакцию областной газеты.
Первый, к кому я обратился, был заместитель ре­дактора Андрей Ларионович Свистун. Он сидел за столом, углубившись в чтение утренней почты. Время от времени что-то подчеркивал, потом, отложив кон­верты в сторону, делал пометки в блокноте.
Узнав, зачем я приехал, Андрей Ларионович ска­зал:
- Смотрите, как в жизни случается. Книга помогла матери узнать о судьбе сына.
- А вы знаете, - продолжал он, - Поцелуева у нас хорошо помнят. В ряде произведений, вышедших в Ровно после войны, упоминается его имя. Но никто не думал, что родом он пензенский. Вы обязательно побы­вайте в нашем музее. Его работникам будет очень ин­тересно услышать о судьбе Поцелуева, да и они, очевидно, пополнят ваши представления о его деятельно­сти. Кстати, там работает Ольга Петровна Солимчук. Та самая бесстрашная Оля, о которой тепло пишет Дмит­рий Медведев.
Редакционная «Победа» быстро домчала меня до музея. В его многочисленных залах собраны самые раз­нообразные экспонаты, показывающие во всем объеме многовековую, богатую историю этого обширного края. Когда проходишь по залам, как бы перелистываешь страницы, и события «давно минувших дней, преданья старины глубокой» становятся ближе, и ты лучше пони­маешь их. В годы Великой Отечественной войны фаши­сты и украинские националисты начисто разграбили и уничтожили хранилище. Но тут же после освобожде­ния Ровно начались восстановительные работы. Одним из участников этого благородного дела, а впоследствии и сотрудницей музея стала Ольга Петровна Солим­чук.
В книге Медведева не раз упоминалось имя Оли Солимчук, еще совсем молодой, но уже опытной под­польщицы. Ей было двадцать лет, когда Западная Украина стала частью Советского государства. Это со­бытие застало комсомолку в тюрьме. Здесь она позна­комилась с Новаком, который и вовлек ее впоследствии в подпольную организацию.
Передо мной стояла невысокая черноволосая жен­щина с удивительно милым, открытым лицом.
- Ольга Петровна Волкова, о которой вы справля­лись по телефону. Знакомьтесь, - сказал директор.
Заметив, наверно, мое недоумение, Ольга Петровна рассмеялась тем чистым и звонким смехом, каким сме­ются только честные люди, не совершившие ничего дурного в своей жизни.
- Мечтали встретить героиню Солимчук, а увидели какую-то рядовую Волкову. Не так ли? Вышла замуж, стала Волковой. Вот и весь секрет этого превраще­ния.
Ольга Петровна водила меня по залам и особенно подробно рассказывала о действиях партизан и под­польщиков, но, оказалось, Поцелуева она не знала, как не знала и дома, в котором он жил.
- Кто же знает?
- Может, Яков Ушаков? Он шофером был. Ему приходилось часто выполнять разные задания Новака. Пойдемте к нему.
Я согласился. Порядком пропетляв по нешироким улицам, мы добрались наконец до квартиры Ушакова. К счастью, застали хозяина дома, но он собирался ку­да-то в дальний рейс - машина стояла возле крыльца.
Я подробно рассказал Ушакову о цели моего приезда.
- Хотите узнать о нем? О Миколе, значит, о Поце­луеве? Что он за человек был? Прямо скажу - хоро­ший! Хоть книгу о нем пиши, хоть пьесу ставь - не ошибешься. А вот сообщить о нем ничего не могу. Кон­спирация у нас была ой какая! Где жил, тоже не знаю.
Ольга Петровна и я упрашивали Ушакова вспом­нить хоть какой-нибудь эпизод, показывали фотогра­фии Поцелуева. Но все усилия оказались тщетными. Ушаков стоял на своем.
На помощь пришла его жена.
- Да что же это ты, Яков, за беспамятный такой. Вспомни наконец, раз тебя просят, раз для дела нужно.
На лбу Якова даже испарина выступила. Он искрен­не старался восстановить в памяти, не приходилось ли ему встречать Поцелуева. Еще и еще раз вглядывался в фотографии и наконец заявил, что никогда не видел Николая.
- Вот разве Пузина Ирина Никитична? Она у нас часто связной бывала, - посоветовал на прощание Ушаков.
Ольга Петровна и я медленно поднимаемся по гори­стой улице. У нее еще нет названия, но Ольга Петровна хороший проводник, и мы точно выходим к дому. где живет Ирина Никитична.
И снова, вот уже в который раз, не сбылось мое предположение об облике связной. Как я себе представ­лял, связной обязательно должна быть девушка невысокого роста, худенькая, такая, на которую вряд ли обратят внимание. На наш же стук дверь открыла до­родная, розовощекая женщина. Про таких говорят: «Кровь с молоком».
- А, Оля, здравствуй, проходи, милая, - приветли­во обратилась она к Ольге Петровне. И вдруг, увидев меня, осеклась, покраснела, но тут же добавила:
- И вы проходите, товарищ. Вместе с Олей при­шли, вместе и гостями будете.
Женщины, как видно, давно не встречались, и пото­му им было о чем поговорить, что передать друг другу. Но, как я потом понял, это в то же время было и свое­образной подготовкой к тому основному разговору, ра­ди которого мы пришли. Ольга Петровна и Ирина Никитична, вспоминая о деятельности подполья, мыс­ленно переносились в отдаленное тревожное время.
Ирина Никитична говорила степенно, не торопясь, ровным густым контральто, что так соответствовало всему облику сильной и здоровой женщины. Голос Ольги Петровны был гораздо звонче, но и в нем тоже слышалась уверенность.
Я долго сидел молча, стараясь не вовремя сказан­ным словом или неосторожным движением не помешать беседе подруг. Что же дало им такую силу, которая помогла не только выстоять в годы тяжелейшего на­шествия, но и активно бороться против врага в его же глубоком тылу? Ведь обе эти женщины, по существу, всего около двух лет жили при Советской власти. Но такова оказалась сила притяжения этой власти. И ког­да настал тяжелый час испытания, вступили с врагом в, жестокую, непримиримую борьбу.
И вот теперь, заглядывая в прошлое, бывшие под­польщицы восстанавливали события минувших лет.
- А не помнишь ли ты, Ирина Никитична, у нас в­ организации Николая Поцелуева? Посмотри его порт­рет. - С этими словами Ольга Петровна протянула подруге фотографии Поцелуева.
- Смотри ты, какой интересный молодой Человек!­ -Разглядывая фотографию, произнесла Ирина Никитич­на. -А на этом портрете он что-то очень худой. Может, болел или после ранения? - И хозяйка дома вопроша­юще взглянула на меня большими карими глазами, полными затаенной грусти.
- Да. Эта фотография сделана вскоре после воз­вращения Николая Михайловича из госпиталя, где он лечился от ран, полученных на белофинском фронте.
- Оно и видно. Один нос только и торчит, а глаза совсем запали. И что только война с человеком не де­лает.
Ирина Никитична задумалась а чем-то, взглянула на нас, потом быстро встала и начала накрывать на стал. Я с трепетом ожидал, что вот-вот она расскажет что-либо интересное о Пацелуеве. Но напрасно. Выяс­нилась, что Пацелуева она не встречала. Собственно, утверждать эта окончательно не решилась. Встреч у связной была очень много: одни - кратковременные, другие проходили ночью или при иных обстоятельствах, не способствовавших запомнить человека.
Распростившись с гостеприимной хозяйкой, мы вы­шли. И долга еще ходили с Ольгой Петровной по ули­цам Ровно. Побывали у дома, где жил отважный раз­ведчик Николай Кузнецов. Ольга Петровна показала мне здание, откуда Кузнецов выкрал немецкого гене­рала Ильгена, тюрьму, в которой сидели Поцелуев и четверо его товарищей, кладбище Грабник, долгое время бывшее местам сборов подпольщиков и партизан.
О деятельности Николая Михайловича мне постепенно удалось выяснить из рассказов Новака, Соловье­ва, из архивных документов. Так па крупицам возникла переда мной картина жизни этого человека, после того, как в официальных бумагах он был объявлен «пропав­шим без вести».

* * *

... Сознание возвращалось медленно. Младший по­литрук Поцелуев не сразу понял, где он и что с ним. В теле ощущалась тяжесть. Казалось, веки налиты свин­цом. Он долго лежал, не шевелясь, с закрытыми глаза­ми, стараясь обдумать происходящее. Путаные мысли пробегали одна за другой. Николай никак не маг понять, на чем жестком и холодном он лежит и чем так противно и остро пахнет.
Сделав усилие, Поцелуев открыл глаза и увидел бледную луну, одиноко висевшую в небе. В ее холодном свете четко рисовались на фоне осеннего неба высокие деревья. Он повернулся на бок, пошарил руками вокруг. Правая кисть попала во что-то вязкое, как клей. Он поднес ее к глазам: она была черной. И вдруг будто громадная пружина подтолкнула Николая. Он вскочил, огляделся: вокруг лежали убитые.
Война во всей своей жестокости и смертельной наготе предстала перед ним. Бой, видимо, закончил­ся совсем недавно. Слышались стоны раненых, хрипели, тяжело и прерывисто дыша, умирающие. Над землей еще стлался удушливый чад пороховых газов. Вдали, у самого горизонта, пламенели пожарища.
- Пить ... пи-ить, - донеслось до слуха Николая. Он отстегнул фляжку от ремня, подошел к раненому, на­клонился над ним, и вдруг опять заволокло сознание. Ноги подкосились, и Поцелуев ударился виском о край перевернутой каски, снова потерял сознание. Сколько длилось это беспамятство - ни сам Николай, никто другой сказать не мог.
Очнулся он на железной кровати, в закопченной до­нельзя комнате. Штукатурка на потолке во многих ме­стах обвалилась, обнажив переплет из дранок. Стекол в окне не было, и потому холодный ветер свободно разгу­ливал по помещению. Из-за неплотно прикрытой фанер­ной двери доносились голоса: хрипловатый густой бас и тонкий визгливый тенор. Люди говорили на незнако­мом языке. Вслушавшись, Николай понял: немцы. Но откуда они взялись? Как он очутился здесь?
Ответ на эти вопросы Николай получил скоро. В комнату вошли два фрица: унтер, длинный, будто жердь, и ефрейтор, толстый, обрюзгший, похожий всем обличьем на Геринга.
- Пришел в себя. Очень, очень хорошо. Сегодня, значит, ты сможешь ходить, а завтра - в Германию. Нам нужны рабочие. Много рабочих, очень много, - сказал неожиданно по-русски, неимоверно коверкая слова, длинный.
- А сейчас - встать! Марш на улицу!- крикнул он и пнул Николая носком сапога.
Поцелуев сжал кулаки, скрипнул зубами, но не поднялся. Тогда толстый подбежал к нему и крикнул фаль­цетом:
- Вставай! Вставай, быстро!
Видя, что пленный продолжает лежать, ефрейтор схватил Николая за руку, стянул с кровати и вытолк­нул за дверь. Попелуев очутился в большой комнате, вдоль стен которой тянулись нары, наспех сколоченные из толстых неструганых досок. Над ними свисали от­ставшие обои. Два окна, густо запыленные, с трудом пропускали свет. На нарах сидели и лежали в шинелях, стеганках, гимнастерках, в пилотках без звездочек сол­даты. Их лица, исхудавшие и небритые, сливались с цветом одежды.
Солдаты насторожились, и все, как по команде, по­вернулись в сторону новичка. Николай стоял посреди комнаты, чуть пошатываясь. На нем была гимнастерка с расстегнутым воротом, простые зеленые брюки, за­правленные в сапоги. Чем больше узники глядели на Ни­колая, тем быстрее их недоверие сменялось уважением к этому человеку, который хотя и еле на ногах держит­ся, но, наверное, чем-то досадил ефрейтору - зверю из зверей.
- Здорово, братцы! - чуть слышно проговорил Николай. Но в избе стояла такая тишина, что даже в самых дальних углах уловили это уже ставшее непри­вычным приветствие. И оно как бы ободрило людей. Их суровые, уставшие лица тронула улыбка.
- Здравствуй, браток, - раздались голоса.
Николай, тяжело передвигая ноги, прошел к нарам и, словно камень, свалился на них.
Так началась его иная жизнь - жизнь советского командира, попавшего в плен.
А ведь совсем недавно ... Тот день Николай запомнил хорошо. Ничто не предвещало беды. Двадцатого июня Николай проводил в Суворово жену и сына. Граня при­езжала на границу навестить мужа, показать ему ре­бенка, который родился на далекой Пензенщине.
В уединенном гарнизоне приезд каждого нового че­ловека-большое событие. Едва Граня и Николай во­шли в комнату, как следом появились многие сослужив­цы.
- Ну, младший политрук Поцелуев, показывай своего наследника. Посмотрим, какой он из себя, - басил замполит батальона, старший политрук Птушко.
Николай и Граня наклонились над кроваткой. Вот он лежит, гордость родителей, посапывая. И боже ж мой, совсем-совсем не таким представлял его себе Ни­колай. Сын виделся ему большим, умеющим ходить и говорить, и потому-то еще задолго до приезда Грани Он накупил Геннадию игрушек и в их числе - коня. На этикетке значилось: «Конь-огонь». Он был выкрашен краской цвета заходящего солнца, грива-зеленая, хвост - оранжевый. Под игрушки было отведено самое почетное место в комнате - передний угол. Но, оказа­лось, сыну пока требовались самые простенькие погре­мушки, а их-то и не догадался купить отец.
Наконец одеяла и пеленки были сняты. Мальчик улыбнулся, показав беззубые десны.
- Хорош, ничего не скажешь, хорош! - загрохотал Птушко.
- Николай, по такому случаю не грех и по малень­кой, а? - сказал командир роты Нефедов. - Вы как на это смотрите, Иван Герасимович? - обратился он к Птушко.
- Не только не грех, а прямо необходимо. Получив согласие, Нефедов исчез за дверью.
Жены командиров, зная, что у Поцелуева, питавше­гося в столовой, никаких продовольственных запасов не водилось, на скорую руку накрыли стол. Чего только здесь не было: маленькие, с наперсток, один к одному, маринованные боровички; твердые, хрустящие на зу­бах, домашнего соления огурцы; розовое, в ладонь ши­рины, сало; собственного приготовления колбаса -  словом, самая разнообразная снедь. Ужин прошел на славу. Вскоре сделалось шумно, кто-то затянул песню, а Нефедов схватил Геннадия и прошелся с ним, при­плясывая, вокруг стола.
Граня прожила две недели. Проводив ее, Николай думал в воскресенье, 22 июня, поехать вместе с первым взводом роты в областной город, в театр. Но рано утром батальон был поднят по тревоге. В штабе младший политрук узнал: началась война. Через несколько дней батальон уже вступил в бой. Пошла жизнь на излом. Нe на одном участке фронта успел потом побывать По­целуев. Мягкие черты лица огрубели: высокий чистый лоб прорезала извилистая морщина, две глубокие складки залегли возле носа, а в глазах, прежде лучи­стых и ласковых, появился какой-то стальной блеск.
Войну Николай видел не впервые. Еще зимой трид­цать девятого года он дрался с белофиннами. Остался на левой ноге широкий рубец, затянутый тонкой кожи­цей, и на груди и на спине, под правой лопаткой, - вид­нелись небольшие, с копейку, розовые пятнышки - сле­ды входа и выхода пули.
Тяжелой и суровой была та война. Но с нынешней она не шла ни в какое сравнение. Первую просто-напро­сто можно было назвать разведкой боем, хоть и она принесла много горя людям.
Сейчас на каждом шагу Николай видел столько разрушений, что его сердце все более ожесточалось против врага. Он сам показывал образцы выполнения воинского долга, и его беседы с бойцами были особен­но страстны.
Однажды в роту прибыло пополнение. В большинст­ве это были молодые, необстрелянные ребята. Они жили воспоминаниями о доме, о мирном времени, и им было очень трудно идти в бой.
Знакомясь с ними, Николай случайно услышал фра­зу, сказанную красноармейцем Гореглядом. Это был вы­сокий белобрысый хлопец. На его лице с крупными чер­тами косо прилепился совсем маленький заостренный нос, водянистые глаза смотрели настороженно и испуган­но. Пилотка, сдвинутая на затылок, небрежно надетая шинель - все говорило о несобранности этого человека, своим видом напоминавшего плохо кормленного цып­ленка.
- Ты, Сергеев, говоришь, что фашист нам горе при­нес. Правильно, не спорю. А вот лично мне он ничего не сделал. До нашей деревни под Уралом ох как далеко! Не дошел он туда и не дойдет.
Вся кровь, кажется, бросилась в лицо Сергееву. Он прибыл вместе с Гореглядом, но какие это были разные люди. Ходил Сергеев сильной пружинистой походкой физкультурника. Шинель всегда была разглажена, а пилотка набекрень лихо сидела на голове.
- Не дошел, говоришь! - крикнул Сергеев и умолк. На его скулах, опушенных мягкими белесоватыми во­лосками, обозначилась красные пятна.
- Не дойдет, говоришь! - повторил он, хрипя. - А знаешь ли ты, сучий гад, почему? Потому, что честных людей у нас больше, чем мерзавцев и хлюпиков вроде тебя.
Сергеев говорил громко, волнуясь, обрывая концы слов.
Спор между Гореглядом и Сергеевым не остался без внимания. Вскоре их окружили и «старички» и «молодняки».
Николай тоже вклинился в круг, сомкнувшийся около обоих бойцов, внимательно оглядел лица. Серди­то к самой переносице сдвинулись брови. Взгляд суро­вый и осуждающий. Резко обозначились скулы. Нико­лай не заметил безразличия, и это обрадовало его. Желая разрядить обстановку, Поцелуев прибегнул к помощи бойца Жернова, ветерана роты. Был он невы­сок, но кряжист. Отличала его большая аккуратность. Даже во время самого тяжелого отступления он умудрялся побриться, а в дни обороны на его загорелой, задымленной порохом шее можно было видеть белый подворотничок гимнастерки. И смелостью не был оби­жен бывший электросварщик.
- А ты, Жернов, что думаешь? - спросил полит­рук. Он знал: Жернов скажет именно то, что нужно.
Солдат переступил с ноги на ногу, сдвинул пилотку вправо, отчего сразу как бы помолодел, и, обращаясь к Горегляду, дотронулся левой рукой до желтой нашив­ки на правой стороне груди.
- Знаешь, что это такое? Не знаешь. Тогда я ска­жу. Нашивка означает: человек пролил кровь за Ро­дину. И не просто пролил, а был на грани смерти. Под Ельней меня стукнуло. Все брюхо располосовало. Думал - конец, да нет, врачи помогли. А ведь я перед немцем ничем не провинился. Разве только тем, что со­ветский человек.
- Ты говоришь, тебе лично немец ничего не сделал. Он не дойдет до Урала. Мы этого не допустим. Но пойми, Горегляд, фашист не стал бы ни с тобой, ни с тво­ими родными церемониться.
Слова Жернова, простые и всем понятные, задевали за живое каждого.
- Погляди вправо. Видишь небольшую горочку? За ней - ложбинка, и там лежит пробитая пулями са­нитарная машина. На бреющем он ее изрешетил. Ви­дел на кузове крест и стрелял. Сколько побил бежен­цев, стариков, детей? Числа им нет. Они тоже Гитлеру, будь он, гад, трижды проклят, ничего не сделали. Ладно, пооботрешься в боях, сам разберешься - что к чему.
Солдаты одобрительно зашумели.
Жернов замолчал, обхватил винтовку левой рукой, быстро и ловко, не рассыпав ни крошки махорки, свер­нул «козью ножку» и, прикурив у соседа, глубоко затянулся.
- Я не говорю, чтобы не бить фашиста. Это надо.
Необходимо. Я без промаха стреляю, - оправдывался Горегляд. - Перед войной на ворошиловского стрелка норму сдал.
И молодой боец с благодарной гордостью оглядел чуть подобревшие лица.
А через несколько дней рота приняла бой. К вече­ру, направляясь в штаб батальона, Николай видел, как двое пожилых санитаров в запыленных, измазанных кровью халатах несли раненого. Поравнявшись с по­литруком, они остановились передохнуть, и Николай узнал Горегляда. Поцелуев наклонился над бойцом и протянул руку, намереваясь поправить свесившуюся через край носилок руку, но тот застонал, стал кашлять надрывно и долго.
- Не трогайте его, товарищ политрук, - предупре­дил один из санитаров. - Тяжелый он. Все внутренно­сти наружу вылезли.
- А вы кончайте курить да скорее несите.
Санитары заторопились ...

Продолжение следует...

Отредактировано Комиссаров В.А. (2016-02-03 18:06:22)

0

7

Продолжение.

Свернутый текст

Сколько было таких случаев, и все они проносились сейчас в памяти плененного Николая. Он лежал на на­рах, словно разбитый параличом. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни даже открывать глаза. Вдруг кто-то дотронулся до его плеча и прошептал:
- Что, браток, плохо? Съешь кусочек хлеба. По­лучше станет. - Говоривший всунул в руку Поцелуева черную корочку и отошел. Хлеб был жесткий и горь­кий. Николай откусывал малюсенькие кусочки и жевал не торопясь.
Эх, разве такой хлеб пекла мать! То был вкусный и необыкновенно душистый. Вынув караваи из печи, она слегка обрызгивала их водой и ставила на лавку, при­слонив к стенке и покрыв чистым полотенцем. Хлеб Анастасия Никитична разрезала острым ножом, сделанным из обломка косы еще мужем, и не на столе, а стоя, прижимая к груди. Желая отогнать эти воспоми­нания о доме, Николай встал с нар и, шаркая ногами по полу, еле дошел до двери. На табуретке стоял бачок с теплой и затхлой водой. К нему железной цепью была прикреплена алюминиевая кружка. Вошел унтер.
- Встать! - крикнул он. - Выходи строиться. Быст­ро, быстро!
Пленные поодиночке потянулись во двор, где стоя­ло два десятка солдат с автоматами, преграждавших путь к настежь открытым воротам.
Ругаясь и раздавая пинки, унтер быстро построил узников в колонну по четыре и приказал трогаться. Вышли на широкое шоссе. В обе стороны мчались гру­зовики, оставляя за собой едкие клубы дыма.
Куда и зачем вели узников - никто не знал. Неизвестность угнетала и страшила. Ходили слухи, что фа­шисты охотно избавлялись от занемогших, расстрели­вая их в оврагах и лесах. На станции всех погрузили в вагоны и отправили на запад.
Высадили пленных в Шепетовке. Поезд прибыл сю­да ночью, и его поставили в тупик. На небе, по-осенне­му темном, мерцали звезды. Сосед Поцелуева по вагону, дюжий сибиряк Василий Хомут, первым спрыгнул на землю и сказал:
- Постой сигать. Дай помогу. А то еще обезно­жеешь.
И он протянул свои здоровенные ручищи Николаю. Опершись на плечи товарища, Поцелуев соскользнул на щебенку и зашатался: непривычным оказался свежий воздух. Поддерживаемый Василием, он сделал несколь­ко шагов, разминая затекшие ноги, и тяжело опустился на крыльцо какого-то громадного здания. Рядом присели Василий и еще несколько человек. Разгрузив эше­лон, унтер приказал солдатам стеречь пленных и ушел. Вернулся он под утро пьяный, В сопровождении ефрей­тора.
Один из конвоиров, первым заметивший «начальст­во», приказал всем встать и побежал навстречу унтеру. Тот, осклабившись, похлопал услужливого солдата по плечу, что-то сказал, и оба рассмеялись, поглядывая в сторону ефрейтора. Приблизившись к пленным, унтер заявил, что сдает командование новому начальнику конвоя Шварцу, а с него довольно.
В полдень колонна, растянувшаяся на добрых две­сти метров, двинулась в направлении к Ровно. Сзади в коляске ехал Шварц. Пища, как и раньше, была скуд­ная, и многие еле-еле передвигались. На коротких оста­новках они валились с ног и лежали, не в силах шевель­нуться. Но, странное дело, свежий воздух сыграл, ви­димо, свою роль: чем ни дальше следовала колонна, тем бодрее чувствовали себя люди. Главное же, что поддер­живало пленных, было чуткое, заботливое отношение населения. Стоило зазеваться конвоиру, как кусок хле­ба или сала тотчас переходил из рук украинской жен­щины, стоявшей у обочины дороги, в руки узника. Взгляды, которыми провожали колонну жители сел и деревень, казалось, говорили: «Мужайтесь, братцы, му­жайтесь! Победа все равно будет за нами».
Николай чувствовал слабость. Идти медленнее, чем приказывал Шварц, останавливаться или отставать бы­ло нельзя. За это следовала суровая расправа. Между тем рана на голове гноилась и с каждым днем давала о себе знать все больше и больше. Может, и не выжил бы Николай, если б не помог Василий, с которым креп­ко сдружился.
Во время короткой остановки на опушке леса Васи­лий нарвал крупные, пронизанные толстыми жилками листья подорожника, а потом, промыв их в ручье, при­ложил к ране Николая. Так повторялось несколько раз, и нагноение уменьшилось, боли утихли.
На всем пути следования колонны ощущались ужа­сы войны. Большинство крупных населенных пунктов было до основания разрушено. О них напоминали толь­ко одинокие, почерневшие от пожара печные трубы, во­круг которых, словно могильные холмы, лежали груды битого кирпича и угля. Стояла жуткая тишина. Не пе­ли петухи, не лаяли собаки.
В центре небольшой площади одного села на дере­ве висел человек. Дул ветер, и труп раскачивался от его порывов. Шварц подвел колонну к виселице и, не вылезая из тарантаса, крикнул: «Так будет с каждым, кто нас ослушается. Поняли?»
Николай с содроганием посмотрел на повешенного. На груди фашистской жертвы была прикреплена доска с надписью: «Партизан».
Партизан! Значит, не смирился народ. Значит, раз­горается священный пожар беспощадной мести врагу.
Николай мучительно искал выход из положения, в котором очутился. Он до боли сжимал кулаки (аж ногти вонзались в ладони!), когда видел горе и несча­стье, принесенные фашистами на нашу землю. Прочи­тав слово «Партизан», он остро почувствовал, что его место в рядах народных мстителей. Именно эта минута стала тем рубиконом, который определил все дальней­шие поступки Поцелуева. Он внушил себе, что станет партизаном, и от такой светлой и смелой мысли даже повеселел. Доселе мрачный, неразговорчивый, Николай шутил, подбадривая идущих рядом товарищей.
- Тебя будто подменили, - заметил Василий.
- А чего унывать, Вася? Положения не исправишь. Сбежать не сбежишь: и сил нет, и охрана строгая. Да и сбежишь, куда денешься в чужом краю?
- Ну это ты зря, Коля. Край здесь наш, родной. Добрые люди всегда укроют. А сбежать, - Василий перешел на шепот, - тоже можно. Окрепнешь немного, сбежим вместе? А?
Предложение, сделанное Василием от души, при­шлось по сердцу Николаю, но он понимал, что сделать этого сейчас не сможет. Мечта о побеге еще более сблизила Николая с Василием, и обоим стало легче переносить плен. Они рассказывали друг другу о семь­ях, о прежней работе и даже строили планы на буду­щее. Однажды Николай и Василий лежали на берегу безымянной реки, где заночевала колонна. Занимался рассвет. Легкий ветерок шелестел зазубренными, точно ножовки, листьями ветел. И на какое-то время забыли друзья о подневольном положении.
Вспомнилось Николаю, как стоял он на берегу мелководной Шукши, огибавшей родное село. Речка тихая, степная, вдоль нее тянулись дремучие конопляники, а вода была светлая, будто хрустальная, дно усыпано круглыми камешками. Видно было, как ходит по ним крупная рыба.
Ближе к деревне Шахмаметьево находился омуток­ - лучшего места для рыбалки и не придумаешь. Низко над водой склонилась старая ива. Стоило забраться на нее, и лови вволю. Зорко следил Николай за поплавком, который, колеблемый ветром, то прыгал, как бы играя, по поверхности воды, то нырял в легких волнах, а то по­казывался весь в своем ярком, будто сарафан, на­ряде.
Вдруг поплавок утонул, потом выскочил и судорож­но забился.
- Попалась! - крикнул Николай, не помня себя от радости. Он подсек и слегка потянул леску. Показалась голова громадного, дотоле невиданного в здешних местах, окуня и тут же скрылась. Круги разбежались по воде.
Лицо Василия, когда он слушал этот рассказ, вроде бы помолодело. Складки разгладилась, и Николай за­метил, что его товарищ далеко не стар.
- А у нас на Алтае знаешь какое приволье? И кра­сивей нашей Катуни, скажу тебе, рек нет. Вот послу­шай, что со мной раз случилось, - начал было Васи­лий. Но поведать о чем-то интересном ему не уда­лось.
- Встать! - раздалась команда. Последовала ру­гань конвоя, и колонна снова зашагала по дороге, под­нимая тучи пыли.
К Ровно пленные подошли, когда уже смеркалось. Город лежал внизу, молчаливый и притихший, точно тяжелобольной, смотря черными глазницами окон. Ни­колай и не думал, что его судьба тесно переплетется с судьбой Ровно, а его борьба против фашистов станет одной из ярких страниц истории этого украинского города. Не знал Поцелуев, что с приходом в Ровно начнется новая полосе в его жизни.

* * *

Пересыльный лагерь, куда попал Николай, разме­щался в восточной, возвышенной, части города. Это была доступная всем ветрам поляна, на которой стоя­ло несколько бараков, наскоро сколоченных из старого теса. В центре их находилась комендатура. Лагерь ок­ружали ров и два ряда колючей проволоки, вдоль кото­рой, звеня цепями и лая, сновали, будто челноки в ткацком станке, громадные овчарки. По всей длине ограды, через каждые сто метров, торчали смотровые вышки, где круглые сутки дежурили часовые.
Едва вновь прибывшие ступили на территорию лаге­ря, как их тут же растолкали по темным баракам. Не­много освоившись, Николай разглядел, что через центр помещения тянется проход, а вдоль него - двухэтажные нары. От спертого воздуха закружилась голова, и Николай, вовремя поддержанный Василием, присел, при­слонился спиной к стенке и задремал. Василий приту­лился рядом.
Проснулся Поцелуев, когда светало. Некоторые узники спали, другие потягивались на нарах, третьи умы­вались над колодой возле входа.
К Николаю приблизился высокий, сутулый пленник с выдававшимися вперед плечами. Поражало его лицо: от виска наискось тянулся еще не заживший шрам. Вместо левого глаза зияла кровоточащая дыра, а бровь правого высоко взметнулась и напоминала знак вопро­са. Да весь он, согнутый, сильно истощенный, очень был похож на этот знак препинания.
- Новенькие? - спросил узник Николая и Васи­лия.
- Ночью пригнали, - ответил Василий.
- Хватите горя, ребятушки, хватите. Комендант у нас ох какой строгий! - прохрипел тощий.
- А ты что, испугать хочешь?
- Да я ничего, хотел только предупредить, что слушаться его надо.
- Марш отсюда! - взорвался Василий.
Новичков обступили, жадно расспрашивали обо всем, что творится за пределами колючей проволоки. Удовлетворить это любопытство оказалось трудно: Ни­колай и Василий видели так мало. Сначала их везли в наглухо закрытых вагонах, а потом они шли через обез­людевшие селения.
Но все же там была жизнь. И когда Николай сооб­щил о повешенном партизане, это произвело двоякое действие: пленным, несомненно, было жаль еще одного погибшего советского человека, но в то же время они узнали, что борьба с врагом идет даже здесь, в глу­боком тылу гитлеровцев. И, странное дело, - распра­вились плечи, посветлели лица.
Пять ударов колокола прозвучали над лагерем. Распахнулись двери бараков, и из них, на ходу запахи­вая шинели или стеганки, потянулись пленные. Каждый занимал свое место в строю. Николай и Василий встали в конце шеренги.
На утреннюю поверку надзиратель, средних лет, порядком разжиревший немец, явился в сопровождении помощника из украинских националистов. Фашист шел не торопясь, помахивая стеком, а помощник выкрикивал фамилию узника и номер, под которым тот значился в списке.
- Новенький? - спросил помощник, подойдя К Поцелуеву.
- Да.
- Когда прибыл?
- Вечером.
- Коммунист? Командир?
Николай молчал, с ненавистью глядя в лицо преда­теля.
- Не отвечаешь! Значит, коммунист. Ну, смотри у меня. В следующий раз не будешь отвечать на вопросы, я тебя так «поцелую», что надолго запомнишь.
Пока шел расспрос, надзиратель, остановившись на­против Василия, с интересом рассматривал его могучую фигуру.
- О, ты есть Давид? Да. Ты будешь нужен мое оте­чество для работы. Очень нужен. Очень.
Василий стоял, опустив голову. Этот жирный фашист смотрел на него, советского человека, будто ремонтер на лошадь, которую хочет приобрести, оценивая все ее ста­ти.
- Ну, что ты молчишь? Что стоишь, как бык? Не хочешь работать для великой Германии? - продолжал немец и концом стека попытался приподнять подборо­док Василия. Все, что сдерживало его до сих пор, вдруг словно притупилось. Он выдернул стек, что было силы ударил им надзирателя, приподнял и бросил грузную тушу на груду камней. Это произошло мгновенно. О слу­чившемся сразу стало известно. К месту происшествия уже бежали, гремя сапогами по булыжнику, солдаты дежурного взвода. Гитлеровец, вскочив, выхватил пи­столет и дважды выстрелил в широкую грудь Василия. Тот упал, а потом, опираясь руками о землю, встал с помощью Николая во весь рост и крикнул:
- Все равно не житье вам, гады, на нашей земле!
Еще два выстрела в упор оборвали жизнь Василия. Люди сгрудились, зашумели. Вспышка могла разрастись в пожар. Чтобы предотвратить его, комендатура приняла экстренные меры. Вся охрана, кроме дежурив­ших на вышках часовых, была мобилизована, а из цент­ра города уже мчались машины с полицией. Эта масса вооруженных здоровых людей обрушилась на пленных, загоняя их в бараки. И хотя «порядок» был водворен, но узники почувствовали себя более уверенно: они увидели, что комендатура лагеря боится их. Николай был потря­сен случившимся. Нелепая гибель друга спутала все пла­ны. Он думал вместе с Василием создать подпольную организацию военнопленных, а теперь надо действовать одному. В том, что это необходимо и возможно, Николай ни на минуту не сомневался. Но как определить, кто действительно питает самую непримиримую ненависть к врагу и готов пожертвовать жизнью ради победы над захватчиками? Временами наблюдая за пленными, По­целуев заметил, какие полные негодования взгляды ки­дают некоторые на фашистов, как резко отзываются о них, когда остаются в своей компании.
Исподволь Николай сблизился с несколькими узни­ками. Их язык, точный, лаконичный, особенно выправка, подчеркивали, что это кадровые военные, для которых борьба с врагом не только патриотическая обязанность, но и профессия.
Ни Поцелуев, ни его товарищи не знали, что с конца 1941 года в Ровно стала действовать подпольная организация, руководимая Терентием Новаком. Ее члены пристально следили за лагерями военнопленных. Ведь имен­но оттуда подпольщики черпали свои основные кадры. Среди узников встречались командиры и политработники, коммунисты и комсомольцы, большею частью обла­давшие значительным навыком военной и политической работы. Их знания и опыт всегда могли пригодиться. Подпольщики, ведавшие связью с лагерем, обратили внимание на одного товарища. Это был еще молодой, среднего роста, донельзя изможденный человек. Серый засаленный и кое-где в заплатках хлопчатобумажный костюм (явно с чужого плеча) висел на нем как на ве­шалке, еще более подчеркивая и без того бившую в глаза худобу. На его лице была написана такая ненависть, что даже завзятым фашистским прихвостням - украинским националистам, привыкшим беспрекословно выполнять любые распоряжения своих хозяев, становилось жутко от одного взгляда пленного.
Кто он? И Новак приказал во что бы то ни стало свя­заться с ним. Но как это сделать? Ведь узники находят­ся под неусыпной охраной. И стоило конвоирам в чем-ни­будь заподозрить пленного, как расправа была корот­кой: его расстреливали на месте. Выручила смекалка, та знаменитая смекалка, которой славен русский человек.
В кусочек хлеба было искусно запрятано письмо и, когда пленные возвращались в лагерь с работы, ломтик был передан Николаю Поцелуеву.
«Дорогой друг! - читал Николай. - Руководство Ро­венской подпольной организации давно следит за тобой и убедилось в твоей ненависти, к врагу. Ответь, готов ли ты вместе с нами бороться против фашистов. Если да, то завтра, когда вас поведут с работы, проведи правой рукой по лбу. Петр».
Николай читал, верил и не верил глазам. Значит, в Равно уже есть подполье? Может быть, и он вскоре при­мет участие в борьбе? Кто такой Петр? А не провокация ли это? Но нет. Даже сам способ доставки письма - в хлебе, переданном простой украинской женщиной, не дает повода для подозрений.
Ночью Никалай не смыкал глаз. Ему чудилось, как он подкрадывается с пистолетом в руке к гитлеровскому генералу. Выстрел, и одним фашистам стало меньше. День прошел в тревоге: а вдруг не заметят его утверди­тельного жеста? Когда колонна возвращалась в лагерь, ее, как и прежде, на пути встретила толпа женщин. Они передавали пленным хлеб, початки кукурузы - все, чем могли помочь. Николай внимательно всматривался в лица и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянувшись, увидел пожилую женщину, кото­рая, чуть прищурившись, протягивала ему кусок хлеба. Он поднял правую руку и слегка провел ладонью по лбу. Глаза женщины, да того настороженные, блеснули, она едва заметно кивнула головой и затерялась в толпе.
Прошло несколько дней, и все это время Поцелуев жил как в тумане, ожидая известий из Ровенского под­полья, от Петра. Каждый раз, выходя на работу, он ис­кал глазами женщину, передавшую записку. Но она больше не появлялась. Неизвестность мучила. По-преж­нему, возвращаясь с работы, он валился от усталости на жесткий холодный топчан и чуть не целые длинные зим­ние ночи лежал в задумчивости ... Николаю начинало казаться, что это был только мираж, плод больного воображения, но он тут же отбрасывал грустные мысли. Записка-то существовала, он ее читал. Томясь в непре­рывном ожидании, Николай верил, что  товарищи помнят о нем. И вот в начале весны ему в кусочке хлеба снова попалась записка. Петр сообщал, что на следующий день намечается отправка пленных в Германию и сле­дует быть готовым к побегу.
Утром узников подняли раньше обычного и повели не как всегда, по тихим, окраинным улицам, а по цент­ральной. Достигнув ее низменной части, колонна повер­нула к вокзалу, разбитый остов которого был виден из­далека. До вокзала оставалось совсем немного, когда впереди взметнулось пламя и раздался взрыв. Из раз­валин, окружавших станцию, к колонне бежали воору­женные люди. Охрана, никак не ожидавшая нападения чуть ли не в самом центре города, растерялась, и плен­ные, воспользовавшись этим, побежали к развалинам.
Поцелуев все время был настороже. Едва прогрохо­тал взрыв, как он схватил булыжник и сильно стукнул им по голове фельдфебеля. Подняв с земли пистолет, вы­валившийся из рук фашиста, сунул его в карман брюк. В этот момент к нему подскочил невысокий человек и крикнул:
- Бежим! Скорее! - Он бросился вперед к темнев­шим невдалеке развалинам мастерских. Николай - за ним. Добежав до здания, человек завернул за угол и увлек за собой в черневший рядом провал Поцелуева.
- Тише, товарищ. Не шевелись, - донесся до Нико­лая шепот. - Отсидимся здесь. Сейчас там ой что дела­ется! Я - Малыш, помощник Петра. - И он заскорузлой ладонью пожал руку Николая. От этого дружеского при­ветствия, выраженного так просто, потеплело на душе Поцелуева.
Из укрытия они вышли поздним вечером. Было хо­лодно. Порывистый ветер пронизывал ветхую одежду. Малыш шел на несколько шагов впереди, часто останав­ливался, прислушиваясь к каждому звуку. Они долго петляли по пустынным улицам, пока наконец не нырну­ли в калитку дома, расположенного поблизости от линии железной дороги. Во дворе Малыш еще раз осмотрелся и слегка поцарапал по двери сеней. Немного подождав, он повторил то же самое. За дверью послышались шаги, и она приоткрылась.
Высокая, еще не старая женщина провела их в не­большую комнату с одним окном, занавешенным одея­лом и шалью. В углу стоял стол с двумя табуретками, справа от входа - кровать. Только здесь, при свете не­большой лампы, Николай разглядел своего спасителя. Лицо его, изборожденное морщинами, было выбрито, в уголках тонких губ таилась усмешка. Глаза, маленькие, живые, смотрели внимательно и, казалось, проникали в самое сердце. Говорил он тенорком, в котором нет-нет да слышалась легкая хрипотца. Все в нем было собрано­-каждое движение рассчитано. Он чем-то напоминал сдавленную, с большим запасом силы пружину, готовую в любую минуту распрямиться. Видно, большой опыт жизни был за плечами Малыша. Прощаясь с Поцелуе­вым, он сказал:
- Тут, Микола, и будешь жить. Немного отдохнешь, наберешься сил, а там посмотрим, что тебе Петр пору­чит. Новую одежду тебе завтра принесут. Кормить будут хозяева.
- А Петр, какой он? - спросил Поцелуев.
- Петр? Обыкновенный. Как все.
Оставшись один, Николай прошелся из угла в угол. Потрогал кровать, провел рукой по подушке и осторож­но, боясь помять одеяло, присел на краешек. Вид уютной домашней обстановки выжал слезы из глаз.
В комнате появилась женщина. Она несла тарелку с хлебом и миску с супом, над которой вился парок.
- Садись, сынок, кушать. Садись, пока не остыло. Будет мало - еще принесу. Я хозяйка этого дома.
Николай ел с аппетитом. Он уже забыл, когда сидел за столом. И тут впервые почувствовал себя свободным. Этой ночью он крепко заснул.
Очнулся Поцелуев рано. Яркие лучи солнца били прямо в глаза. На спинке стула висел старый немецкий френч без погон и петлиц, на сиденье лежали брюки. Николая поманил к себе двор, большой, застроенный со всех сторон сараями. Поцелуев сделал несколько гимна­стических упражнений и с удовольствием прогулялся.
В комнату он вернулся посвежевшим. Умылся, надел костюм, который оказался ему впору. Через несколько дней, не утерпев, Николай рискнул выйти в город.
В период оккупации в Ровно собралось огромное ко­личество фашистов. Тут были и военные, и чиновники с семьями, и немецкие «помещики», приехавшие сюда «осваивать» восточное пространство, и различные гитлеровсние прислужники. Вся эта разноликая масса сновала по тротуарам, шумела в открытых казино, торговала, чем только было можно.
По вечерам у кинотеатров, где красовались намале­ванные на стенах блудливо улыбающиеся кинозвезды, собирались толпы офицеров, раскрашенных девиц, коммерсантов.
Николай шел по центральной улице - теперь Дейч­штрассе. Около казино остановился. Сквозь открытые форточки доносилась музыка - оккупанты развлекались. В дверях показались два офицера. Один, высокий, поплелся, покачиваясь, а второй почему-то вернулся.
Офицер, напевая, пересек дорогу, свернул в переулок. Николай последовал за немцем.
Гитлеровцу стало, видимо, жарко. Он снял фуражку. Николай огляделся. Нигде ни души. При близившись к фашисту, Поцелуев выхватил пистолет и с размаху уда­рил офицера в висок. Тот, застонав, рухнул на землю. Николай наклонился, вынул документы из кармана френ­ча и вскоре слился с толпой гуляющих.
Утром на заборах белели приказы коменданта. Не разрешалось появляться на улицах после шести вечера, запрещалось держать руки в карманах, собираться по несколько человек. На бульварах патрулировали уси­ленные наряды полиции. Были произведены аресты.
Ободренный первым успехом, Николай повторил на­падение. На сей раз он встретил фельдфебеля и, не раздумывая, всадил ему пулю в лоб. Выстрел послужил сигналом для тревоги: палили полицейские, охрана гаулей­тера Коха, часовые у складов и на железной дороге.
Новак долго терялся в догадках: кто же мог совер­шить это? В Ровно существовала только одна подполь­ная организация, но никому из ее членов не поручалось расправляться с фашистами. Внимание подпольщиков было приковано к самому важному в настоящий мо­мент - уничтожению Коха. А тут одного за другим уби­вают двух гитлеровцев, забирают их документы и ору­жие.
Терентий Федорович и Иван Луць перебрали в уме всех, способных на подобное. Конечно, кто-нибудь из подпольщиков, несмотря на строгий запрет, не выдер­жал и начал «охоту» за офицерьем. Но и Новак, и Луць отбрасывали собственные доводы. «Почерк» ни одного из известных им диверсантов не подходил.
- Может быть, Иван, это твой Поцелуев? - спросил Новак Луця, когда они вдвоем сидели в кабинете Те­рентия Федоровича на фабрике валенок.
- Нет, Терентий Федорович. Он еще нездоров. Да и откуда у него оружие? А впрочем ...
Иван Иванович не докончил фразы, приложил ладо­ни к вискам, закрыл глаза, и только губы его беззвучно двигались. Вдруг, вскочив, Луць крикнул, забыв об ос­торожности:
- Он!
Заметив недоуменный взгляд Новака, Луць зашеп­тал:
- Это Микола! Помню, когда мы перебили конвой и бежали, он остановился около убитого офицера. И, ви­димо, добыл пистолет.
- Надо предостеречь его. Вот что, Иван, устройка мне свидание с твоим Миколой.
Луць согласно кивнул.
Теплым майским вечером по окраинной улице, про­тянувшейся вдоль линии железной дороги, шли Новак и Луць. Они оживленно переговаривались, весело смея­лись. Человек, повстречавшийся с ними, уступил дорогу, обернулся и, выругавшись, плюнул. Очень самодовольны были лица этих мужчин. Миновав середину улицы, они огляделись и быстро исчезли за калиткой.
Узкая, посыпанная желтым песком дорожка, вела к большому дому. Над ним распростер свои ветви могу­чий вяз. Все пять окон блестели чисто промытыми стек­лами, за которыми виднелись красные герани и чуть-чуть розоватые бегонии.
Луць уверенно, как человек и раньше бывавший здесь, поднялся на крыльцо с левой стороны и трижды посту­чал. На пороге появился высокий старик в поношенном черном кителе. Ощупав глазами пришедших, он пропу­стил их в сени. Хозяин всю жизнь прослужил на желез­ной дороге и только перед самой войной ушел на заслу­женный отдых.
- Дома постоялец? - спросил Луць.
- Проходите, пожалуйста.
При виде гостей Николай встал.
- Вот, Микола, знакомься, - указывая на Новака, сказал Луць.
- Петр, - назвал себя Новак.
Николай крепко пожал ему руку. Новак сел в угол. Луць - к столу, Николай - на кровать. В комнате было светло, и Терентий Федорович успел хорошо рассмотреть Поцелуева. Исхудалое лицо, морщины, седые воло­сы лучше слов говорили о том, что Николай вдосталь хлебнул горя. По временам левое веко его дрожало.
Все трое говорили о погоде, о весне, которая буйство­вала вовсю. Луць спросил:
- Скажи, Микола, положа руку на сердце, не ты ли это колотишь фрицев?
Не ожидавший такого вопроса Поцелуев растерялся. Его желтое лицо, похожее на пергамент, покрылось красными пятнами, на лбу выступили капли пота. Он выпрямился, потом снова ссутулился и, не таясь, заговорил хрипло и прерывисто:
- Я. Ругайте, наказывайте, но иначе поступить не мог. Виноват, товарищ Петр!
Терентий Федорович смотрел на Николая с восхище­нием. Какая же великая сила воли была у этого челове­ка, какая ненависть к врагу, что он один, чуть не под самым носом у жандармерии, убил двух оккупантов! Ну, можно ли его за это наказывать, вправе ли он будет так поступить как руководитель подполья?
Ему очень понравился Николай. Но и напомнить об осторожности, безусловно, надо.
- Видишь ли, товарищ Поцелуев, - Новак нарочно назвал Николая по фамилии, подчеркивая этим офици­альность разговора, - не один ты ненавидишь гитлеровцев. Не найдется в нашей стране честного человека, ко­торый был бы рад вражескому нашествию. Ты, может, думаешь, я фрицев люблю или вот Иван? Но мы в оди­ночку не действуем и тебе запрещаем. Без выдержки мы не одолеем врага. Если не поймешь этого, не примем в организацию. Подпольщик прежде всего должен быть дисциплинированным.
- Постараюсь.
- Это совсем другое. - Терентий Федорович улыбнулся, подошел к Николаю и положил руку на плечо.­ Теперь ты должен взять себе новую фамилию. Ее и бу­дешь носить в подполье. Думай. Мы с Иваном мешать не станем, словом, сам себе загсом будешь.
- Можно, я Торцовым буду? - спросил Николай и, не ожидая ответа, добавил: - Еще в школе меня часто так звали. Драмкружок ставил «Бедность - не порок». Я играл Любима Торцова. Вот и понравилась мне эта фамилия.
- Торцов так Торцов. А дело мы тебе скоро найдем. Договорились?
Николай ответил благодарным взглядом.

Продолжение следует...

0

8

Продолжение.

Свернутый текст

Луць заявился через несколько дней рано утром. Он был одет опрятно, так чтобы не бросалось в глаза. Под мышкой держал потрепанный портфель.
- Как со здоровьем, Микола? - осведомился Иван Иванович. Впрочем, этот вопрос можно было и не зада­вать. Поцелуев вдосталь отоспался, хозяйка подкорми­ла его, и выглядел он посвежевшим.
- Я точно с курорта вернулся.
- Не обманываешь? Может, еще подождать? - допытывался Луць.
- Отдыхать некогда. Поправился, и ладно.
- По делу я пришел к тебе.
- Что за дело, Малыш? - поторопился с вопросом Николай и тут же пожалел о своей опрометчивости. Лy­ця, до того веселого и общительного, будто подменили. Он стал как бы еще меньше, резче обозначились морщи­ны на лбу. От взгляда, сухого и колючего, Николай встре­вожился.
Луць засомневался: а вдруг ошибся? Но тут же на­чал отгонять неверные мысли. Нет, не мог промахнуться старый Луць в выборе кандидатуры. Открытое лицо Николая, его глаза, смотревшие прямо и честно, наконец, расправы, которые он учинил над гитлеровцами, говори­ли сами за себя.
- Подпольщик - не красная девица, которой все сразу надо знать, - сказал он. - Поперед батьки в пек­ло не лезь.
Луць придвинул стул к Николаю и шепотом передал поручение Новака. Поцелуев понял важность задания руководителя Ровенского подполья и что выполнять его нужно вдвоем. Ему предлагалось вывести из строя теле­фонный кабель.
Разложив на столе карту, Луць быстро наметил на ней трассу провода.
- Смотри сюда, Микола,- сказал он. - Вот здесь, в десяти километрах от Винницы, между селами Якушин­цы и Стрижевка, начинается телефонный кабель. Тянет­ся он аж до самого Берлина и соединяет ставку Гитлера со специальными бункерами немецкого высшего коман­дования здесь, на Украине. На какой глубине лежит - ­не знаем. Известно, что провод многожильный и брони­рованный. Если операция удастся, то, пока фрицы найдут повреждение да исправят его, пройдет не один день.
Иван Иванович порылся в карманах пиджака, достал резинку и стер едва заметные карандашные линии.
- Теперь, Микола, чтобы лучше запомнить, сам ка­рандашом проложи трассу.
Когда Николай сделал это, Луць сжег карту и вру­чил ему удостоверение, выданное канцелярией рейхскомиссариата, в котором утверждалось, что инженер Ни­колай Михайлович Торцов следует в Винницу по особо важному заданию Коха.
- Приедешь в Винницу, - наставлял Николая Луць, - найдешь линейного надсмотрщика Павла. Па­роль - «стакан», отзыв - «крюк». Запомни. Павел тебе все расскажет. Возьми деньги на дорогу.
Иван Иванович передал Николаю две пачки оккупа­ционных и настоящих рейхсмарок и, положив руки на плечи Поцелуева, впившись взглядом в его лицо, глухо и твердо спросил:
- Не заробеешь?
Николай побагровел.
Поняв состояние Поцелуева, Луць улыбнулся задор­но и сразу стал каким-то домашним, обыкновенным де­дом, обрадовавшимся первой встрече с никогда не виданным внуком, которого он давно уже полюбил как продолжателя своего рода.
- Ладно, ладно, Микола. Это я так, на всякий слу­чай ... Вижу, что не ошибся.
Поезд, в котором Поцелуев отправился в Винницу, состоял из санитарных и товарных вагонов и следовал на восток за ранеными. Николаю с трудом удалось угово­рить проводника, чтобы тот посадил его. Проводник, видимо из оуновцев, долго не соглашался, но удостове­рение из канцелярии Коха и особенно рейхсмарки, сы­грали свою роль. Поцелуев очутился в вагоне, насквозь пропахшем лекарствами.
Состав продвигался медленно, подолгу стоял на каж­дой станции, пропуская вперед поезда с войсками, ору­жием, боеприпасами. Проводник, заперев Поцелуева в своем купе, ушел. Николай неотрывно глядел в окно. И вспомнилось ему, как весной на берегах родной Шукши встретился он с Граней. Они шли не спеша, и Николай держал в своих руках ее теплые и мягкие руки. Голова девушки склонилась на его плечо, и завиток волос, дерзко выбившийся из-под платка, нежно щекотал щеку. Они остановились на краю обрыва, у подножия которого плескалась вода.
Николай привлек девушку к себе и слегка коснулся ее губ своими. Она смущенно ответила на этот по целуй, и Николай понял: случилось что-то большое и важное, ничуть не похожее на прежнее. В этой девушке, скромной до застенчивости, его судьба. Николай стоял и смотрел на Граню, не смея отвести глаз. Вся она светилась ка­ким-то внутренним светом и сейчас в сиянии луны казалась красавицей: брови вразлет, широкие, длинные и темные, а глаза негой трогали душу.
Потом была свадьба. Небогатая, но веселая, шумная ...
Поезд резко затормозил, лязгнули буфера, и Нико­лай как бы очнулся. В окно виднелись остатки разру­шенного здания вокзала, нагромождения битого кирпи­ча, из которых торчали искореженные взрывами и ог­нем железные балки. Рядом с запасным путем валялись остатки самолета. На куске фюзеляжа Николай увидел грубо нарисованный желтоватый цветок. Это был эдель­вейс - обитатель высокогорных альпийских лугов, кото­рый юноши дарят своим возлюбленным как знак восхи­щения. А тут фашисты не постеснялись намалевать его на своем бомбардировщике. Глядя на обломки стервят­ника, Николай обрадовался. Значит, бьют фрицев наши летчики, бьют! Он чуть было не крикнул, но осекся. Уж очень неподходящей была обстановка для выражения таких чувств.
Когда поезд прибыл в Винницу, Поцелуев сразу же отправился в телеграфную контору, где работал Павел. Найти это учреждение не представляло большого труда. Но Павла Николай не застал.
- Подождите немного. Он уже давно ушел и скоро, вероятно, вернется, - ответила хорошенькая девушка­-кассирша. - А впрочем, вот он. Легок на помине, - и она показала на приближавшегося к конторе человека. Высокий, плотно сбитый мужчина шагал легко и быстро. Мерно позвякивали, ударяясь один о другой, висевшие на его плече железные когти.
Николай спустился по ступенькам навстречу линей­ному надсмотрщику.
- Вы Павел? - спросил он.
- Да.
- Давайте познакомимся. Я Торцов. Инженер из Ровно.
- Очень приятно.
Павел настороженно-вопросительно посмотрел на приезжего.
- К вам есть поручение. Я привез стакан. Как вы на это смотрите?
- Очень кстати. Для него имеется свободный крюк ... Ну, что ж. Пойдемте. Начинается обеденный перерыв, и мы поснедаем у меня дома.
- Я вернусь завтра, Люба, - бросил на ходу Павел кассирше. - А сейчас перекушу и на линию.
По дороге Павел говорил, что под Винницей дивер­сию осуществить не удастся. Тщательно стерегут немцы трассу кабеля. Вернее всего взорвать провод можно близ Ровно, где охраняется он не слишком бдительно.
Николай согласился с доводами Павла. Поцелуев переночевал у своего нового знакомого. Утром тот взял командировку во Львов и вместе с Николаем отправился в Ровно. В поезде несколько раз проверяли докумен­ты. Но это не беспокоило подпольщиков.
Два дня Павел провел у Поцелуева, ни разу не выйдя из квартиры. Затем они решили действовать.
Зеленеющая степь простиралась насколько хватает глаз. Невидимые жаворонки, паря в вышине, звенели, точно струны арфы. Но молчала земля, истерзанная врагом, лишенная ухода. Николаю стало не по себе. Вес­на! Бывало, в эту пору на родине кругом гудели тракто­ра, катились сеялки, весело перекликались люди.
Обернувшись к Павлу, он спросил:
- Как будем действовать?
- Кабель проложен близко от поверхности. Торопи­лись фрицы. Сейчас заряд заложим, а когда начнется бомбежка станции - наши должны подлететь, - тогда и подорвем.
Не теряя времени, они саперными лопатками быстро и сноровисто прорыли узкую щель и заложили взрыв­чатку. От нее далеко в сторону был протянут бикфордов шнур. Покончив с делом, подпольщики отползли в лощину. И не заметили, как опустилась ночь, теплая и темная. Нигде ни огонька.
- Что-то не летят наши, - нарушил молчание Павел.
И как бы в ответ на его слова послышался, нарастая и ширясь, гул советских самолетов.
Павел и Николай, не сговариваясь, вскочили и, за­быв об опасности, во весь рост побежали туда, где под камнем лежал конец шнура. Присев на корточки, Нико­лай полой пиджака прикрыл Павла, и тот запалил фи­тиль. Голубоватый огонек медленно удалялся от них, приближаясь к взрывчатке.
В городе вспыхнуло пламя, раздались взрывы, и, только тут поняв, что им угрожает, Николай и Павел опрометью бросились в лощину. Через некоторое время сработала взрывчатка.

* * *

С левой стороны шоссе Львов-Ровно на пригорке стояли длинные навесы, обнесенные колючей проволо­кой. Овчарки. Часовые. Впрочем, усиленная охрана вряд ли была нужна. Из-под навесов несло таким смра­дом, что никто по собственной воле не отважился бы приблизиться к ним. «Шматарня» - так назывался не­мецкий склад утильсырья, куда свозились одежда и обувь советских людей, расстрелянных и уничтоженных в газовых камерах, награбленное имущество, кости, во­лосы, бумага. Все это мылось, сортировалось, упаковывалось и отправлялось в «рейх»: гитлеровцы не брезго­вали решительно ничем.
Каждое утро к воротам склада подъезжал на вело­сипеде среднего роста, худощавый молодой человек в сильно поношенном сером костюме. Это и был замести­тель заведующего складом Николай Михайлович Поце­луев.
В конторе, размешавшейся в большом доме около ворот, Поцелуева первой встречала секретарь-маши­нистка Таня, которую немец, заведующий складом, звал Гретхеи. Она и в самом деле чем-то напоминала гётев­скую Маргариту. Блондинка, среднего роста, светлые, будто льняные волосы, копной вились на голове, а два озорных локона спускались на высокий гладкий лоб, еще более подчеркивая голубизну глаз. Казалось, она толь­ко что, оставила сцену театра, где исполняла роль Мар­гариты в «Фаусте», и пришла сюда совсем ненадолго, чтобы ободрить людей, работавших в шматарне. У жен­щины для каждого находилось ласковое слово.
В шматарню Поцелуева рекомендовал Новак. Напут­ствуя Николая, Терентий Федорович говорил:
- Немцы любят аккуратность, пусть даже иногда и во вред делу. Приказал тебе начальник - выполни. Вот и завоюешь расположение заведующего. Ему до смерти надоела шматарня. Все склады окажутся в твоем распо­ряжении.
Случилось так, как и предсказывал Новак. Николай Поцелуев стал почти полновластным хозяином громад­ной территории, заполненной всякой всячиной. Первое знакомство со шматарней не принесло радости Николаю. Обходя вместе с заведующим склады, он еле сдерживал тошноту. Дома не мог ни есть, ни пить, голова была тя­желой. Вечером, встретившись с Новаком, попросил по­ручить ему другое дело.
Терентий Федорович, обычно предупредительный и заботливый, на сей раз оказался непреклонным.
- Надо, Николай. Н-а-а-до, - протянул он, как бы подчеркивая особую важность задания.
Немец-заведующий, заметив старательность помощ­ника, почти перестал бывать на службе.
В шматарне работали главным образом военноплен­ные, которых из-за их слабости нельзя было увезти в Германию, и кое-кто из местных жителей. Каждый раз, когда Поцелуев проходил через склады, где вечно копо­шились люди, разбирая утиль, чувствовал на себе не­приязненные взгляды. Рабочие видели в нем прислужни­ка фашистов, человека, изменившего Родине.
Поцелуев не раз прикидывал, чем бы облегчить участь этих обездоленных людей, еле передвигавших ноги. Од­нажды возле мастерской, представлявшей собой примитивный кожевенный завод, он увидел насыпанную под навесом груду соли.
«А что, если соль менять у населения на продукты?­ - пришла неожиданная мысль. - Фашисты ее не считают, не меряют, а народ в ней нуждается».
Николай решил посоветоваться с Таней. Ему стало известно, что секретарь-машинистка, веселая, общитель­ная Таня, - комсомолка и переведена сюда при содей­ствии Новака. В недалеком прошлом она работала в солдатской столовой, где, прислушиваясь к разговорам, добывала ценные сведения. Вызвав девушку в кабинет, Николай спросил, как она смотрит на его предло­жение.
- Дело говорите, Николай Михайлович. Я тоже об этом думала, но все не решалась высказаться.
- А кто же займется этим?
- Не беспокойтесь. Таких людей я знаю.
И она назвала фамилии нескольких пленных.
- Мы им выдадим справки, что они едут за утилем. Соль положим на дно тачанок, а разное барахло - свер­ху. Немцы к нему и не прикоснутся, боясь заразиться. А в селах свои люди есть, помогут.
Утром из ворот выехали две подводы. Вернулись вече­ром. Все, что они привезли, было сдано на кухню, и уже на другой день в столовой подавали блюда, которых дав­ным-давно не пробовал ни один из работавших в шма­тарне.
Еще через некоторое время в склад, где хранились гвозди, на трех подводах доставили тяжелые деревян­ные ящики. На каждом было написано: «Гвозди трехдюймовые». То же самое подтверждалось и в наклад­ных. Их передавал Поцелуеву Иван Иванович Луць, со­провождавший обоз. Но в ящиках было трофейное ору­жие, собранное партизанами и подпольщиками. С тех пор склад утиля стал одновременно складом оружия и боеприпасов народных мстителей. И даже больше.
Однажды вечером Поцелуев долго задержался в кон­торе с отчетом. В соседней комнате стрекотала машин­ка - Таня переписывала счета, накладные. Закончив дела, Николай закрыл ящик письменного стола и одел­ся, собираясь уйти. Вошла Таня.
- Прочтите, Николай Михайлович. Вчера записа­ла, - сказала она, передавая листок бумаги.
Николай начал читать, и с первых же слов румянец залил его бледные щеки и лицо осветилось радостью.
Николай знал, что Таня прячет на складе радиопри­емник и время от времени принимает сводки Совинформ­бюро. Потом они, переписанные от руки, расклеивались на зданиях Ровно.
Дочитав до конца, Николай бросился к девушке и расцеловал ее.
- Спасибо, спасибо, Танюша. Это счастье большое­ знать, что наши бьют фрицев.
И вдруг уже иным тоном, в котором слышались и тос­ка и отчаяние, добавил:
- А я тут сижу. Караулю проклятую шматарню, чтоб ни дна ей ни покрышки.
Но зря Николай Поцелуев сетовал на свою судьбу. В деятельности Ровенского подполья шматарня занима­ла не последнее место. Недаром опытные подпольщики Новак и Луць, отважный борец против гитлеризма, за­меститель Новака Владимир Соловьев послали Поцелу­ева туда. Ведь именно во время его работы склад утильсырья стал перевалочной базой оружия и боеприпасов. Здесь был радиоцентр подполья, скрывались военноплен­ные, бежавшие из лагерей. Отсюда партизаны получали соль.
Может, долго еще «служил» бы на складе Николай, но немца-заведующего перевели на другую должность, а вновь присланный начальник оказался желчным и с первых же дней начал следить за Поцелуевым. Не оста­вил без внимания гитлеровец и машинистку Таню. Тогда Новак, не желая рисковать двумя боевыми членами организации, сумел перевести их в иное место.
... В последней четверти восемнадцатого века правил Ровенщиной польский князь Юзеф Любомирский. Предания и документы тех далеких лет рассказывают, что день и ночь бражничал он с друзьями-собутыльниками. Были среди них и польские паны, и местная шляхта, и помещики. Чего только не творили они, желая сделать приятное своему повелителю, щедро сыпавшему золото, дававшему ежедневно балы и пиры. Выходкам Любомирского и его приближенных не было границ.
Однажды в отсутствие князя богатые соседи согнали за город на пустырь тысячи подвод. На каждой лежали выкопанные с корнями молодые деревца, которые крепостные крестьяне и посадили. Очень удивился князь, вернувшись в Ровно: шумел листвою молодой лесок. В него были выпущены даже дикие звери.
Минули годы, окрестность, где по прихоти помещиков выросла роща, в которой преобладали грабы, стала име­новаться Грабником. Давно уже нет тех деревьев, место леса заняло русское кладбище. Но в памяти народной сберегается до сих пор старое название.
От Грабника, расположенного в возвышенной части Ровно, начинается главная улица, пересекающая город с востока на запад. На кладбище выросли могучие вязы, а под ними - густой кустарник. Сквозь него можно про­браться с большим трудом.
Гитлеровцы редко заглядывали сюда. Истинным хозяином здесь был кладбищенский сторож Николай Иванович Самойлов. То ли тяжелое горе наложило на него свой отпечаток, то ли служба среди вековой тишины, но был Николай Иванович человеком замкнутым, молчали­вым. Двигался он медленно и так же, словно нехотя, го­ворил. Оживлялся Самойлов, только когда слышал о неудачах врага.
В подпольной организации Самойлов играл не последнюю роль. Именно в Грабнике, среди колючих за­рослей шиповника, находили себе приют люди, бежав­шие из плена, скрывавшиеся от угона в проклятую не­метчину. Здесь сколачивались группы для пополнения партизанского отряда Медведева, обосновавшегося в Цуманских лесах. В тайнике фамильного склепа одного польского помещика, о существовании которого знали только Новак и Самойлов, хранились списки участников Ровенского подполья. Сторожка стояла у ограды клад­бища, окна выходили на шоссе. Не покидая дома, Самой­лов наблюдал за передвижением войск.
Как-то, навестив Грабник, Николай застал у Самой­лова Владимира Соловьева. Блондин, среднего роста, худощавый, вежливый. Бывший геолог. Воевал с первых дней, был ранен, попал в плен, бежал и стал одним из руководителей подполья-заместителем Новака.
Отправкой пополнения в партизанский отряд занимались Самойлов и Соловьев. На сей раз проводника не нашлось. И они поручили это задание Поцелуеву. Местность вокруг Ровно Николаю была знакома. Во время работы в шматарне он под предлогом контроля пунктов сбора утиля исколесил чуть не всю Ровенщину.
... Солнце клонилось к закату, когда к контрольному посту, находившемуся на северо-западной окраине горо­да, подходила группа пленных. Оборванные, небритые, исхудавшие люди тяжело брели по дороге. Узников кон­воировал молодцеватый ефрейтор. До слуха гитлеров­цев, высыпавших из караульного помещения на улицу, доносились угрозы, которые щедро отпускал конвоир. Он шел по обочине дороги, держа автомат наготове, под­бегал то к одному, то к другому и подталкивал их в спи­ну прикладом.
Когда вплотную приблизились к контролерам, ефрейтор приказал пленным сесть прямо в дорожную пыль и небрежно протянул офицеру документы. Пока тот читал, что ефрейтор конвойной роты Пауль Копер сопровож­дает группу на строительство дороги, он успел рассказать остальным солдатам пару анекдотов. (Вот где пригоди­лось знание немецкого языка, которым Поцелуев овла­дел, служа в армии.) Потом Николай сунул документы в карман и приказал пленным: «Встать! Быстро! Быст­ро!»
Уже далеко в поле ефрейтор остановил людей, рас­стегнул френч, вытер платком вспотевший лоб и на чис­то русском языке сказал:
- Ну вот, братцы, и миновали мы с вами самую труд­ную преграду. Если так пойдет и дальше, хорошо будет. А теперь, кто хочет - закуривай.
И он протянул желающим сигареты. Табак был сквер­ный, но пленные курили с наслаждением - все же луч­ше, чем листья клена пополам с опилками.
- Здорово ты, друг, разыграл свою роль, сказал, обращаясь к Поцелуеву, один из пленных.
- Ничего не поделаешь. Надо.
Перекур окончился. И снова медленно тащилась ко­лонна, сопровождаемая ефрейтором-автоматчиком.
Смеркалось, когда перед пленными точно из-под зем­ли вырос старик. Узнав его, Николай сказал:
- Вот вам, товарищи, новый проводник. В лесу пе­реночуете и выйдете пораньше.
Бежали дни, наполненные боевой работой. Николай то разузнавал о пленных, которые стремились вырвать­ся из лагерей, и помогал им совершать побег, то пере­правлял все новые и новые группы к партизанам, то го­товил мины и доставал оружие. И был удивлен, узнав, что за полгода передал партизанам триста человек. Новак похвалил его и в ответ услышал:
- Каждый из нас делает свое дело.
Фронт приближался к Ровенщине. И как раз в канун освобождения Киева в Ровно произошло событие, кото­рое надолго лишило спокойствия гитлеровцев.
Ноябрьским вечером Луць, Николай Поцелуев и еще несколько подпольщиков решили заложить мину на мосту, чуть не в самом центре города. Едва прошел немецкий патруль, поминутно мигая электрическим фона­риком, Николай и Михаил Яремчук по-пластунски по­ползли к мосту. Луць и три человека с ним остались в за­саде: на случай, если новый патруль обнаружит мину, они должны прикрывать отход всей группы.
Земля, раскисшая от дождей, затрудняла движение. Уже давно промокли ватные куртки. Голенища сапог, как ковши, черпали жидкую грязь. Николай и Яремчук выбились из сил, но отступать было нельзя. Подобрав­шись к сваям моста, они привязали одну мину, вторую подложили под самый край настила и, присоединив к чекам взрывателей шнур, поползли обратно.
Когда ждешь, время, как на грех, тянется долго. Николаю казалось, что оно остановилось.
- Малыш, а Малыш? Может, фрицы нас замети­ли? - шепотом спросил Николай Ивана Ивановича.
- По-моему, нет.
Волнения кончились в тот момент, как послышался гул моторов - шла колонна автомобилей. Первый из них достиг моста, и Николай дернул шнур. Взметнулось пла­мя, раздался оглушительный взрыв. Мост рухнул в ре­ку. Над головами подпольщиков пролетели куски желе­за, обломки досок. Николай, Луць, Яремчук кинулись в кусты. Увязая в грязи, падая и снова поднимаясь, они старались быстрее и дальше отойти от места взрыва.
Николай не помнил, как добрался домой. Собрав последние силы, он еле стащил с себя насквозь промок­шую одежду и повалился на кровать. Проснулся поздно. Хозяйка, принесшая ему завтрак, заметила необыкно­венную бледность постояльца:
- Да на вас лица нет. Что же случилось, Микола?
- Устал очень. Машина сломалась, мы долго ее чинили, но так и пошли пешком.
- А я и смотрю, что-то на вас одежда такая мокрая и грязная. Давайте-ка ее мне. Как раз печка топится, выстираю и посушу.
Николай согласно кивнул и принялся за завтрак. Хо­зяйка рассказала Поцелуеву, что в городе начались аресты: фашисты ищут людей, взорвавших мост.
- А сколько там немаков погибло! - воскликнула женщина. - Мы вон как далеко живем, и то вся побел­ка с потолка осыпалась.

* * *

В Ровно стало тревожно. Фронт быстро двигался на запад. Все чаще отправлялись под откос эшелоны с захватчиками, взлетали на воздух мосты. Не давали покоя фашистам и листовки подпольной организации. В них рассказывалось об успехах советских войск, о том, что близок час изгнания гитлеровских полчищ с нашей земли. В городе усилились репрессии, участились облавы. На заборах, стенах домов появились приказы комендан­та, запрещавшие после восьми часов вечера ходить по улицам, собираться группами более трех человек.
Николай Поцелуев узнал, что в конце ноября в теат­ре должны состояться собрание фашистов и спектакль. Будет весь «цвет общества». Лучшего случая, когда, что называется, одним махом можно уничтожить десятки главарей, трудно было и представить.
Николай пришел за советом к Новаку. Никогда еще Терентий Федорович не видел Поцелуева в таком состоянии. Сквозь тонкую кожу проступал лихорадочный румянец - так бывает, если человек, напарившись, выйдет в холодный предбанник. Губы у него побледнели, и он стоял, нервно покусывая их. Волосы, в обычное время слегка вьющиеся, сейчас свисали сосульками.
- Поймите, поймите, товарищ Петр,- говорил Поце­луев, - это необходимо. Именно сейчас. Пусть у них будет больше паники, больше страха.
Новак молчал. Тяжелое горе свалилось на него в по­следние дни. Как глупо провалились преданные провокатором Луць и Шкурко, тот самый столяр Федор Шкур­ко, что был совестью подполья! Может ли он рисковать Поцелуевым, зная характер Николая, его горячность?
Терентий Федорович обернулся к Соловьеву и вопро­сительно взглянул на него.
- Дело стоящее, нужное,- сказал глуховатым голо­сом Владимир Филиппович.
- Хорошо, Торцов, действуй, - согласился Новак.­ Помни, от подготовки зависит успех.
План, который через несколько дней предложил По­целуев, был прост. И его утвердили без колебаний. По просьбе Николая его сосед-украинец, работник театра, глубоко ненавидевший фашистов, внес мину в зал и за­маскировал ее. Все шло как нельзя лучше. Оставалось только дождаться дня собрания, вставить запалы, вклю­чить ток, и театр вместе со сборищем оккупантов взле­тит на воздух.
Но ... случилось непредвиденное. Накануне сосед Ни­колая, подвыпив, отправился в гости к своему знакомо­му, добавил горилки, разоткровенничался и выболтал тайну. А тот немедленно отправился в полицию. Ярый националист, он уже давно был осведомителем гестапо. Пока Николая не было дома, фашисты устроили засаду.
Ничего не подозревая, радостный, вошел Николай во двор. Еще бы - завтра будет уничтожена верхушка гит­леровцев. А там - Николай задохнулся от радости при одной мысли об этом - придут наши войска, и он, млад­ший политрук Красной Армии Николай Михайлович По­целуев, займет свое место в боевых порядках наступаю­щих частей, чтобы идти с ними дальше на запад, вплоть до самого Берлина.
Поцелуев поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошел в коридор и тут же почувствовал, что сзади кто-то стоит. Обернувшись, увидел немца. Николай толкнул его в грудь, вбежал в комнату, выбил раму, выскочил в окно и скрылся в небольшом деревянном строении.
Услышав звон стекла, грохот упавшей рамы, геста­повцы, спрятавшиеся в кухне квартиры, где жил Нико­лай, и у соседей, высыпали во двор.
Сквозь щели в стенах Николаю хорошо было видно все. Гитлеровцы, собравшиеся у крыльца, о чем-то кри­чали, а потом, разделившись на группы, двинулись к строению, в котором спрятался Поцелуев.
«Нет. Не так-то просто меня взять. Прежде сами по­платитесь, - думал Николай, сжимая пистолет. - А живым - нет, живым не дамся».
Немцы шли осторожно, будто под ними была не твер­дая почва, а болото, где шаг в сторону - и попал в тря­сину. Один остановился и, не целясь, дал очередь. В ста­рые доски пули входили, как в масло.
Николай лег на землю, стараясь слиться с нею, втис­нуться в нее так, чтобы не задела пуля. Он отчетливо ви­дел фашистов.
- Сдавайся! - донеслось до его слуха.
- Не дождешься, сволочь! - крикнул Николай. И в этот момент фашисты бросились в атаку.
- Выходи! Сдавайся! - орали они, стараясь взломать дверь сарая. Николай словно застыл.
«Эх, жаль, гранаты нет. Угостил бы я вас!» - про­мелькнуло у него в голове.
Вдруг Поцелуев распахнул дверь. Фашисты, толка­ясь и падая, ввалились в сарай, а Николай выскочил во двор. Прямо на Поцелуева бежал высокий ефрейтор. Николай прицелился и выстрелил. Ефрейтор повалился.
- Сдавайся!- раздалось за спиной Николая.
Он обернулся. Сзади, раскинув руки, намереваясь схватить Поцелуева, стоял коренастый оуновец.
- На, предатель, получай! - крикнул Николай и выстрелил в голову изменника Родины.
А на Поцелуева уже набросился офицер. Он схватил Николая за левую руку, рванул - и оба они упали. Фашист, обладавший огромной физической силой, совсем было придавил Николая, но, изловчившись, Поцелуев выстрелил в него и выскользнул из-под фрица.
Николай увидел, что его окружают. Немцы шли плотно, один к другому. Каждый держал автомат. И тут, может быть впервые, понял Поцелуев, что не выбраться ему из этого тесного кольца.
Оставался последний патрон. Собрав всю силу воли, Николай приставил пистолет к груди, выстрелил и, исте­кая кровью, рухнул. Фашисты, точно стая волков, набросились на него и скрутили руки.
Нет. Они не дали ему умереть. Наоборот, сделали все, чтобы поставить на ноги, надеясь выведать имена сообщников. В тюремном лазарете Николай провел не один день. Когда гестаповцам показалось, что Поцелу­ев несколько поправился, его вызвали на допрос.
Комната, куда ввели Николая, была большая и свет­лая. Она напоминала столовую: громадный стол посре­дине был накрыт белой накрахмаленной скатертью.
Николай перешагнул порог. Навстречу поднялся на­чинающий полнеть, гладко выбритый мужчина. Улыбнувшись, несколько картавя, он с трудом произнес сло­ва:
- Наконец-то вы выздоровели. Времени у вас было достаточно, чтобы обдумать свое положение. Теперь, на­деюсь, нам ничто не помешает приступить к делу. Прошу вас, садитесь. Вы курите? - и он протянул аресто­ванному портсигар.
Николай, с ненавистью глядя на это выхоленное ли­цо, молчал.
Немец, все так же улыбаясь, но теперь одними губа­ми, - глаза его шарили настороженно и злобно, - по­вторил свое предложение сесть. Поцелуев стоял, опер­шись о стол. А тот ходил по комнате быстрой подпрыги­вающей походкой, нервно вертя в руках очки. Остановив­шись напротив Поцелуева, он в третий раз повторил своё предложение и, не получив ответа, потерял выдерж­ку:
- Вы погибнете. Право жить имеем мы, арийцы. А вы-рабы!
И тут Николая взорвало:
- Рабы? Нет. Рабы давно встали бы на колени, а мы гоним вас.
Немец бочком, как молодой петух в первой драке, подскочил к Поцелуеву и, размахнувшись, хотел его ударить, но, встретив суровый взгляд, опустил руку. Не удалось ему расположить к себе этого пленного. И тогда, вызвав часового, гитлеровец через плечо кинул ему:
- В камеру!
Всю ночь Николай не смыкал глаз. Он ходил из угла в угол, не в силах ни лечь, ни сесть, ни остановиться.
Что же делать, что? Как дать знать Терентию о слу­чившемся?
Наступал рассвет. Сначала на стене обозначилась тень от решетки, потом стало светлее, и она перемести­лась влево, а еще позже-исчезла в темном углу. Когда совсем рассвело, Николая повели на допрос. И совсем не туда, где он был накануне, - немцы, видно, решили изменить систему.
Во дворе медленно, как бы нехотя, опускались ред­кие снежинки. Казалось, дунь на них, и они опять взовь­ются туда, вверх, в серое небо, нависшее над землей.
Комната даже отдаленно не походила на ту, где со­стоялся первый допрос: теперь это было тесное помеще­ние со сводчатым потолком. Небольшое окно почти не пропускало света. В глубине - столик из грубых досок и такая же скамейка. У стола, пристально глядя на плен­ного, стоял высокий и сутулый немец.
Короткими шажками, играя стеком с серебряным набалдашником, он подкатился к Николаю и вдруг взвиз­гнул, как поросенок:
- Будешь говорить? Поцелуев не ответил.
Следователь отступил, углы его рта опустились, и он стеком ударил допрашиваемого по лицу. Николай по­качнулся, но устоял. Жгучая боль пронзила тело. Он по­чувствовал, как медленно заплывает левый глаз.
Фашист отошел к окну, щелкнул портсигаром, заку­рил. Потом быстро обернулся к Николаю:
- Ты был вместе с Луцем. Я знаю. Знаю.
От неожиданного вопроса у Поцелуева дрогнули и спустились веки. Но он тотчас овладел собой.
- В карцер. Не давать пить! - приказал немец. И ударил Николая кулаком в лицо…
Поцелуева допрашивали днем и ночью, стремясь сло­мить его упорство, добиться, чтобы он назвал хоть одну фамилию, один адрес, один факт. Пленный для них был как бы ниточкой, с помощью которой они думали размо­тать весь клубок.
Николай слабел с каждым днем. Он был в разорван­ной окровавленной рубахе, с рыжей щетиной на почер­невшем, исхудавшем лице. Глаза провалились. Камеру заполнял затхлый запах. Он стеснял дыхание. Страш­ная тишина действовала угнетающе. Только отдавались в висках тяжелые шаги часовых.
Ни пытки, которые с каждым днем становились все более жестокими, ни отсутствие пищи и воды не сломили Николая Поцелуева. Он вел себя твердо.
Третьего января 1944 года, за месяц до освобождения Ровно. Советской Армией, произошел подготовленный Терентием Федоровичем Новаком взрыв в столовой, где погибло несколько гитлеровских генералов и около семи­десяти офицеров.
Тюремщик, принесший в этот вечер Николаю круж­ку воды, выкрикнул, задыхаясь от злобы:
- Завтра тебя повесят, большевик!
Когда за ним закрылась дверь, Николай ощутил тра­гическое значение этих слов. Итак, завтра с ним рас­правятся.
Поцелуев тяжело опустился на пол. Вся его жизнь вдруг пронеслась перед взором. Вспомнились даже са­мые незначительные события. Почему-то отчетливо пред­ставилось, как с сестренкой Шуркой, худой, рыжей, вес­нушчатой, бегали они в солнечный день босиком по до­роге. Стояла невыносимая жара, а пыль была прохлад­ной и приятно щекотала ноги.
А вот он - в школе. Учитель Николай Сергеевич Гришин, которого любили все, рассказывает о Суворове. Затаив дыхание, слушают его ребята и бегут в перемену на площадь, где на каменном пьедестале стоит бюст пол­ководца. Солнце играет на его бронзовых плечах и лбу, кажется, что соберутся сейчас чудо-богатыри и генера­лиссимус поведет их в бой.
Откуда-то из угла выплывает Генка, его сын. Лежит он на кровати и, забрав ручонками ногу, тянет ее в рот. Каким он будет, Генка?
Светало. И мысли о прошлом отодвинулись. Да, жить осталось совсем немного.
... Утром 4 января 1944 года полицаи и оуновцы сго­няли на небольшую площадь города всех, кто встречал­ся на улицах. Около здания суда стояли пять виселиц.
В окружении конвоя медленно шли Иван Луць, Ни­колай Самойлов, Федор Шкурко, Мария Жарская. Два фашиста вели к месту казни обессилевшего от пыток Николая Поцелуева. Взглядом, спокойным и светлым, он прощался с людьми. Палачи набросили петли на шеи подпольщиков, выбили у них из-под ног помост, и пять тел закачались на веревках.

* * *

Так выяснилась картина того, о чем до сих пор не знали земляки Поцелуева.
Книжка была уже написана, и я получил из Сибири пакет. С волнением вскрыл его. Аграфена Егоровна - ­жена Николая Михайловича Поцелуева - прислала для меня последнее письмо мужа.
«Мы ведем, Глаша, ожесточенные бои.
Я дни и ночи на передовой. Бью фрицев изо всех сил. Можешь гордиться: муж твой не трус.
Далеко залез враг, но мы его выгоним».
Эти строки были рождены в тревожные дни отступ­ления под Киевом. Находясь в горниле боев, не зная, приведется ли ему написать следующее письмо, Нико­лай сообщал своим близким:
« ... Еще раз заверяю тебя, Граня, мамашу, Шуру, сын­ка, что вы не будете за меня краснеть. А вас прошу де­лать все для Родины. Служите ей честно, помогайте нам трудом своим бить врага.
На войне всякое случается, дорогая Граня. И тебе, может быть, одной придется воспитывать сына. Воспитай его героем».
Эти слова воина-патриота, дошедшие до его родных, кажутся мне не только заветом жене, сыну, а всем зем­лякам, всем советским людям.
... Бывает, что звезда погаснет, но свет, излученный ею, будет виден тысячи лет. В памяти народа подвиг Николая Поцелуева сохранится на века. Герои не умира­ют.

0